Иллюстрация к теме "Казакофобский взгляд на понятие КАЗАЧИЙ НАРОД" - voccentr.info

Казакофобский взгляд на понятие КАЗАЧИЙ НАРОД и краткий комментарий к этому мнению.

Казакофобия

Какие только нелепости ни сочиняются заинтересованными людьми, дабы доказать “неэтничность” Казачьего Народа! Опровергая очевидную самим казакам и честным историкам истину, переворачивая факты, массированно используя все доступные средства массовой агитации и пропаганды, манипулируя общественным мнением, Российское государство ну никак не признаёт за казаками, что они – Народ.

Над созданием образа внеэтничного слоя населения, из непонятно кого сформировавшегося, трудятся все официальные российские СМИ и многие так называемые “крупные специалисты и учёные по казачьей этнической истории”, увешанные пышными титулами и званиями. И ради чего? Ради того, чтобы внушить не только неказачьему населению, но и самим казакам, что они – какое-то невразумительное в этническом смысле человеческое месиво. И это при том, что ещё американский историк русского происхождения Вернадский утверждал, что народы не возникают из ниоткуда и у всех есть свой стержневой предок (или предки, как у современных англичан).

Одним из таких по сути антиказачьих материалов является ниже изложенная статья доктора исторических наук, профессора Волгоградского Государственного университета Рыбловой.

*  *  *

СТАТЬЯ РЫБЛОВОЙ М.А. “О некоторых этногенетических и идеологических конструктах в исторической памяти донских казаков”. (Опубликовано в научном ежегоднике “Стрежень”. Вып. 9. Волгоград, 2011 г.).

Рыблова М.А.

История любого народа полна драматических и трагических моментов, связанных с ломками политических и социальных структур, с коренным переосмыслением системы ценностей, выработкой новых моральных и идеологических ориентиров. Как правило, эти процессы сопровождаются идеологическими обоснованиями происходящих перемен, выработкой социальной или этнической группой механизмов самосохранения. В истории донского казачества такие ломки, трансформации и переоценки происходили с самого момента его зарождения и в дальнейшем повторялись с удивительной цикличностью. В настоящей статье мы рассмотрим лишь некоторые из этногенетических и идеологических конструктов, порождённых социокультурными трансформациями, происходившими на Дону с момента зарождения здесь донского казачества вплоть до наших дней.

В последнее время в отечественной этнологии всё более утверждаются методы и подходы, выработанные ещё во второй половине XX в. западными конструктивистами. Они исходят из признания того, что все объективно существующие признаки этноса (язык, культура, антропологический тип и пр.) могут по-разному интерпретироваться; первостепенное значение в определении этноса (или этничности) имеют не сами по себе признаки, а именно то значение, которое придают им члены сообщества. На разных этапах развития этноса интерпретация одних и тех же признаков может существенно различаться. О том, как трактовались и переосмыслялись донскими казаками такие “основы этничности”, как происхождение, прародина, представления о “своих” и “чужих”, своей земле, своём государстве, казачьей службе – пойдёт речь в данной работе. Мы представим как сугубо мифологические конструкты, так и те, что, зарождаясь в тиши научных кабинетов, приобретали впоследствии вид тех же мифов – идеологических или политических. Впрочем, противоречие будет полностью снято, если согласиться с мнением о том, что любая идеология – это тот же миф, так как и та и другой представляют собой символическую конструкцию, выражающую основные ценности сообщества.

Процесс выстраивания идентичности донских казаков начинается вместе с формированием этой группы, происходившим в чрезвычайных условиях Дикого Поля в XV – XVI вв. Донское казачество складывалось как особое мужское военизированное сообщество, члены которого были представителями разных этносов, этнических и конфессиональных групп. Главное, что их объединяло – статус мужчины-воина, порвавшего с прежней социальной и этнической средой, отказавшегося от их норм и избравшего судьбу бродяги-маргинала, живущего воинским промыслом, подчиняющегося законам мужского братства.

В легендах и преданиях, записанных у запорожских, донских и уральских казаков, содержатся разные версии о происхождении казачества, представлены различные образы самоидентификации, но при всех различиях их объединяет общее – они признают себя людьми, порвавшими с нормами и ценностями той среды, от которой они откололись. Пожалуй, самая “безобидная” в этом отношении версия представлена в легенде донских верховых казаков, записанной А. Ригельманом. В ней речь идёт о происхождении казаков от вольного охотника, который потом “сделался их Атаманом”, а сами они стали жить “свободно”.

Автор “Поэтической повести об Азовском сидении” 1641 г. донской есаул Фёдор Прошин признавал, что казаки произошли от беглых из Руси: “Отбегаем мы ис того государьства Московского из работы вечныя, ис холопства неволнаго, от бояр и от дворян государевых”. В этом же тексте казаки сравнивают себя с вольными “небесными птицами”, которые не сеют, не пашут, а питаются подле моря Синего.

Гораздо более отчётливо идея маргинальности казачьих сообществ и связи принципов их организации с традициями юношеских военизированных союзов просматривается в предании, записанном Д.И. Эварницким со слов запорожского казака. В предании рассказывается о том, что начало запорожскому казачеству положили хлопцы (“дитвора”), убежавшие из родительских домов, предварительно “нашкодив”: один украл у батьки рушник, другой одежду, третий икону. Они основали подобие братства, положив затем строжайший запрет на воровство в своей среде.

И. Железнов в начале XX в. записал на Урале легенду о тех, кто пополнял ряды казачества, в которой они предстают как “проштрафившиеся”, “проворовавшиеся” и “свихнувшиеся с пути истинного” у себя на родине, а потому приговорённые скитаться на “безвестном корабле”, названном так, потому что пропадали они потом “без вести”.

Легендарные казачьи атаманы предстают в казачьем фольклоре, как “неправильно” рождённые, наделённые “худой долей”. Так, в одной из песен Степан Разин говорит о своей матери:

“Ой, мене в девках-то

Она породила,

Ой, худой долей меня

Она наделила,

Ой, во разбойнички

Мене отпустила.

Ой, сы голытьбою

Вот жить сыручила”.

(Исторически это не соответствует истине, его крёстным отцом был знаменитый зажиточный казак, ставший донским войсковым атаманом, а сам Разин был образован и знал иностранные языки. – Примечание А. Дзиковицкого)

Статус маргиналов был закреплён символически и печатью Войска Донского, на которой был изображён голый казак, сидящий на винной бочке. (Этот герб навязал донцам ненавидевший казаков царь Пётр I, заменив прежнего исконного оленя, так что это не показатель маргинальности. – Примечание А. Дзиковицкого).

Но необходимость выживать в Диком Поле диктовала новые условия, требовала выстраивания более сложной и гибкой жизненной стратегии. Требовалось доказать и обосновать свою нужность оставленной родине. Доказывало это казачество службой на южных российских границах, а обоснованием занималась донская элита. Та же “Поэтическая повесть об Азовском осадном сидении” стала не только песней о героизме казаков и просьбой о помощи, но и обоснованием нужности бывших беглецов для России. Прежняя противопоставленность Москвы и Дона ещё не преодолена, это отражено и в документах казачьего делопроизводства, и в тексте “Азовской повести” (“Нас на Руси не считают за пса смердишева”), но вольный Дон уже причислен к “Московской области”, а Московское государство воспевается и возвеличивается наряду с Доном. Казаки уверяют, что подчинены “Царю небесному”, но помощи и покровительства взыскуют у царя вполне земного, показывая, как героически они ему служат.

Эта двойственность, противоречивость групповой самоидентификации казачества будет сохраняться на протяжении всей его ранней истории. Связана она с особым статусом воинов-маргиналов, с одной стороны, постоянно подчеркивающих своё особое положение, противопоставленность статусной территории (метрополии), с другой стороны, пытающихся доказать свою необходимость ей и благодаря этому получить определённые преференции. В текстах, исходящих от самих казаков, с одной стороны, будет подчёркиваться автономность Дона, с другой стороны, будет обосновываться идея дарованности его русским царём.

О том, что поначалу казаки почитали Донскую землю, как особую территорию, где действуют “божеские” законы, а не произвол царей, может свидетельствовать народная легенда о Ермаке, который “установил границу по всей Войсковой земле” следующим образом: «На границе… столбы и часовни поставил, по ту сторону часовни был написан двуглавый орел, а с нашей – висела Божья мать. В России жили по царским законам, а на Дону – по Божьим, по совести. На Дону царя не было». Ермак в народных преданиях выступает как “прародитель” казачества и основатель всех социокультурных принципов казачьего общежития.

Однако позднее, по мере постепенного превращения вольного казачества в “служилых людей”, в слуг царя, представления о “своей земле” (как дарованной Богом) будут изменяться. Появятся не только новые тексты, обосновывающие новую идиологему, но и новые ритуальные практики. Так, в конце XVIII в., по повелению императрицы Екатерины-II, в России осуществлялось генеральное межевание всех земель. В 1793 г. депутаты Войска Донского получили из собственных рук императрицы грамоту «на владеемую Войском Донским землю, план и “хлеб-соль”». Екатерина повелела разделить хлеб на мелкие части и развести их по всем станицам и хуторам. Это повеление сопровождалось пожеланием, чтобы «всецело принадлежащая Войску земля, подобно хлебу-соли, была дружелюбно разделена между всеми донцами на довольствие каждого воина-казака и на преуспеяние всего храброго войска Донского».

В одной из войсковых грамот, посланных от Букановской до Михайловской станицы от 15 июля 1793 г., упоминается о торжественной встрече донских депутатов, привезших императорскую “хлеб-соль” и грамоту о закреплении земли. После благодарственного молебна “хлеб-соль” была освящена и разделена на шесть частей. Каждый из шести кусков далее разделили на мелкие куски и раздали их всем участникам церемонии. По всем станицам должна была проехать делегация с грамотой и кусками хлеба. Каждой станице предписывалось встречать “царскую милость” со знамёнами, принять “хлеб-соль” и сделать копию с царской грамоты. Так символически был окончательно закреплён уже давно существовавший на Дону поместно-феодальный принцип владения землёй за службу сюзерену, с тем лишь отличием, что и служба, и владение землёй осуществлялись на коллективистских (общинных) началах.

Морозова О.М. приводит текст второй половины XVIII в. (запись в приказном журнале канцелярии атамана Войска Донского 1768 г.), прекрасно иллюстрирующий позицию донской элиты в вопросе о статусе Дона. Это приказ переписать земли (“старинные владелые нами Войском Донским угодей и урочищ”), которые входят в собственность Войска, для того, чтобы затем отправить их на утверждение императрице. В документе утверждается исконность права казаков на владение этой землей, которое, однако, должно быть подтверждено центральной властью.

Со временем появлялись новые тексты, отражающие изменившуюся ситуацию, работающие на создание нового конструкта – “государевой земли”, “государевой службы за землю”. Так появился новый вариант предания о Ермаке, записанный в 1880-х гг. в станице Дурновской: «…когда взял Ермак город Казань, царь Иван Васильевич и спрашивает: “Чем тебя жаловать?”. Ермак ответил царю: “Пожалуй меня, Государь, вольным Тихим Доном со всеми вершинами, и кто придёт на Дон – не трогать”». (Так кто виноват в таких нововведениях, если именно на это была направлена вся внутренняя “казачья политика” российских монархов? – Примечание А. Дзиковицкого).

Параллельно на Дону существовали и предания о вольном и самостоятельном овладении казаками Тихим Доном, но новая версия колонизации Дона и обретения права на донские земли получала всё более широкое распространение. Х. Попов отмечал, что предание о даровании казакам Дона царём ему приходилось слышать во многих донских станицах.

Одновременно складывался и образ “царских слуг” – казаков-воинов, отказывавшихся от получения царского жалованья и служивших ему верой и правдой безвозмездно, в благодарность за дарованный Тихий Дон. Таким образом, можно говорить о постепенном сложении и закреплении к середине XIX в. понятия “государевой земли”, пришедшем на смену образу “божьей земли”, характерного для периода вольных казачьих братств. (См. предыдущее примечание. – А. Дзиковицкий).

В условиях Дикого Поля создавались не только новые границы “своего” и “чужого” пространства, но и формировались новые образы “своих” и “чужих”, позволявшие, в свою очередь, прочертить и границы самоидентификации. Для казачьих сообществ этого периода “своими” нередко оказывались чужие – инородцы и иноверцы, также порвавшие с привычной социальной средой и перешедшие к казакованию. А вот недавние “свои” (например, оставленные на Руси сородичи) переходили в статус “чужих”. Эти представления нашли отражение во многих фольклорных текстах.

Проценко Б.Н. предпринял попытку анализа эволюции представлений донских казаков о “чужом” (оппозиция “свой” – “чужой”), рассмотрев, в частности, текст заговора донских казаков конца XVII в.: «… иду я, раб Божий (имярек) против своих недругов и супостатов, против огненного и неогненного, и они же помрачённые, аки прах пред лицем ветра, нечист род от Татар и от Литвы, и от Немец, и от Турок, и от Калмыков, и от Чуваков, и от Мордвы, и от попа, и от диакона, и от чернеца, и от старицы, и от рабы, и от девки, и от всяких иноземцев, и от колдунов, и от колдуниц, и от еретиков, и от еретиц, и от девиц, и от молодиц. И как воскрес истинный Христос, и возрадовалися светлому Христову воскресению все небесные силы…».

Исследователь пришёл к выводу, что этот текст свидетельствует о преобладании в понятии “чужой” социального, а не этнического, несмотря на упоминание в качестве врагов представителей различных этносов. Мы же хотим обратить внимание на то, что в разряд “чужих” определены и представители официального православия (попы, чернецы), и язычества (колдуны), представительницы женского пола (девицы и молодицы) и “нечистые роды” иноземцев. По сути, в категорию “чужих”, согласно этому тексту, попадали все, кто не состоял в казачьих братствах. В тексте подчёркнут и мужской характер сообществ, и специфика их религиозности. Можно отметить, что, согласно заговору, казаки считают себя русскими, но противопоставленность Руси и вольного Дона хорошо видна и в этом, и в других текстах.

В балладе “Беглый княжич” беглец из русских земель предстаёт перед донскими казачками-разбойниками как “чужесторонник”. Казаки хотят убить княжича, но сначала расспрашивают, какого он роду-племени, есть ли у него отец с матерью, сёстры, жена и дети. Княжич демонстрирует пример “правильного” поведения, отрекаясь от своего рода-племени:

“Тихий Дон-река – мой отец родной,

Сырая земля – родная матушка,

Соловей в бору – родимый мой брат…”.

Рамки границы, отделяющие “своих” от “чужих” в это время широки и весьма специфичны: “свои” стали по преимуществу чужими (набеги на южнорусские земли с целью грабежа – обычная практика ранних казачьих сообществ), а “чужие” нередко становятся поставщиками неофитов (беглые на Дон шли и из Руси, и из мусульманского мира). (Тут впору вспомнить слова одного английского премьера о том, что у Британии нет постоянных врагов и союзников, но есть постоянные национальные интересы. – Примечание А. Дзиковицкого).

По мере вхождения казачьего сообщества в социально-политические и экономические структуры Российского государства изменялся и его культурный облик. Изменения касались и экономического уклада (переход к земледелию и скотоводству), и социальной, и семейной сфер (закрепление сословных характеристик, складывание традиционной патриархальной семьи).

Превращение казачества в одно из сословий Российского государства (скорее искусственное переформатирование всей силой имперской власти, от которого нельзя было отказаться. – Примечание А. Дзиковицкого) способствовало быстрому формированию более гомогенной, чем ранее, культурной среды (единый язык, хозяйственный уклад, материальная и духовная культура). Рамки любого сословия (в отличие от этнической группы) всегда более жёсткие, чётко обрисованные; они определяются строгим набором прав, обязанностей и привилегий. Для периода второй половины XVIII – начала XX в. донское казачество может быть определено как этносословная группа. Этничность казаков в это время развивается в жёстких границах сословности.

Важнейшую роль в этом процессе играло уникальное, присущее только военно-служилому сословию, обстоятельство – наличие единой территории проживания – Области Войска Донского. Территориальный принцип формирования казачьих войск в России способствовал формированию более чётких культурных границ, чем это было характерно, например, для российского дворянства или купечества, расселённых дисперсно по огромной территории империи. Этничность и сословность на Дону в этот период тесно переплетаются, а самосознание донских казаков фиксируется и выражается очень чётко: “…то – казак…, а то – Расея”; “Казаки произошли от казаков”; “Я не русский, я – казак” и пр.

Не так просто разобраться, отражена в этих формулах в большей степени сословная принадлежность казачества или же в них в первую очередь фиксируется особая этничность. (Странно, что такой крупный специалист по казачеству, каким выступает автор статьи, не видит в приведённых выражениях однозначно выраженного мотива этнического самоопределения. – Примечание А.Дзиковицкого). Однако включение проблемы самоидентификации казачества в период XVIII – начала XX в.в. в контекст общей социально-экономической ситуации того времени позволяет сделать вывод, что именно сословный фактор выступает в качестве главного в процессе самоидентификации группы, стимулируя в то же время фактор этнический.

Осуществив грандиозный проект по переходу из группы маргиналов в особое привилегированное сословие, казачья элита уже не сможет довольствоваться версией о своём “низком” происхождении (от беглых бродяг и холопов). Начинается процесс поиска новой идентичности группы. Этот процесс сопровождался переосмыслением прошлого, удревлением своей истории, поиском древних и “благородных предков”. Всё набиравшее силу донское дворянство (скорее, не “донское дворянство”, а донская интеллектуальная элита – казачья интеллигенция, которая была и дворянством, и разночинцами, о чём автор сама говорит чуть ниже. – Примечание А. Дзиковицкого) выдвигало одну за другой теории о происхождении донских казаков от “когорты невиданных в прошлом героев, имевших самое древнее и высокое происхождение”. В истоках казачества донские историки искали какой-либо древний народ, отрекаясь от “неблагородных” социальных корней. По оценке современных исследователей, эти теории, как правило, не подкреплялись источниковой базой, имели ярко выраженную тенденциозную окраску. Так, автор первой истории Войска Донского А. Попов заявил о происхождении донцов от легендарных амазонок. Полковник В.М. Пудавов также настаивал на раннем происхождении донского казачества (от азовских казаков, которые были потомками славян, несших службу у хазар ещё в VIII – X в.в.). Но, пожалуй, в наибольшей степени поисками древних и благородных корней казаков увлёкся Е.П. Савельев, связавший их происхождение с этрусками и троянцами, примешивая к ним и скифов, и сарматов, и хазар.

Вторая половина XIX в. – время активного поиска “своих корней” представителями донской интеллигенции. В это время они извлекают из архивов и публикуют массу источников по истории и этнографии донского казачества. Эта активная деятельность отражала процесс поиска новой идентичности группы.

Мининков Н.А. отмечал, что за этим стояло желание нового донского дворянства теснее слиться с дворянством российским. Может быть и так, а может быть, намерение сводилось не к тому, чтобы слиться, а к тому, чтобы сравняться по статусу, сохранив при этом свою специфичность. И тогда в качестве “древних предков” должны были появиться именно “благородные чужие”: этруски, троянцы или скифы. Очевидно одно, переписывание казачьей истории, поиски “благородных” предков, определение себя в качестве отдельного народа – всё это было инициировано казачьей элитой, работало на конструирование этничности донских казаков, мобилизовало группу на закрепление уже имеющихся прав и привилегий, а также на обретение новых.

И в то же время, осознавая себя “особым народом”, казаки продолжают подчёркивать свою связь с Россией. Версии дарованности казакам Дона русским царём за верную службу не только сохраняются, но и множатся. Так, П.С. Поляков в художественном произведении “Смерть Тихого Дона” приводил ещё одну версию передачи Донской земли казакам русским царём, только в этой легенде фигурируют уже казачий генерал Платов и царь Александр I: «…за то, што побили вы, казаки донские, Наполивона-узунпантора, царскую мою слову вам даю в том, што остаётся вся ваша земля донская за казаками на веки вечные. И мы, цари русские, будем вперёд вам – казакам, первые заступники».

В процессе конструирования новой идентичности необходимым звеном вновь станет выстраивание оппозиции “мы – они”, “свои – чужие”. Наличие такой оппозиции (реальной или мнимой) работает на закрепление представлений о собственной культурной специфичности, способствует мобилизации группы, а также оправдывает усилия и амбиции лидеров в их борьбе за ресурсы. Образ прежних “чужих” – “иноверцев” и “инородцев” – жителей сопредельных с Доном государств – к этому времени потерял прежнюю актуальность (хотя и сохранял свою значимость) вместе со смещением границ и превращением Донской Области во внутреннюю территорию страны. Поиски “чужих” на территории Российской империи не вписались бы в стратегию группы (или её лидеров?), направленную на закрепление уже обретённого высокого социального статуса в рамках этой империи.

“Чужие” были найдены по соседству, а сама разделительная черта из внешней превратилась во внутреннюю. “Чужими” стали так называемые иногородние – выходцы из южнороссийских и украинских земель, поселившиеся на донских землях, но не вошедшие в казачье сословие (хохлы, мужики, русаки). Они не имели права на земельные наделы, были ограничены в правах по многим позициям социально-экономических отношений, но казачество воспринимало наплыв на Дон иногородних как посягательство на их привилегии. Страницы донской периодики второй половины XIX в. полны заметок, в которых ясно проступает образ нового врага: «Не дай Бог опять пошлются нам эти эпидемии, эпизоотии и разные Селивантичи (иногородние – М.Р.), от которых житья нет нам, казакам, даже на своей, добытой кровью отцов, родной земле»; «… иные (иногородние – М.Р.) здесь, на Дону, остались по казачьим хуторам, думая на дурницу прожить на казачьей земле, благо такой закон есть – где кто хочет, там и селится… что и порождает тот антогонизм, который всё более и более обостряется между казаками и “русскими”. И есть из-за чего. Явится на Дон какой-нибудь мужичёнко, сядет сидельцем в кабак, всеми правдами и неправдами зашибёт копейку и отмахнёт себе поместье десятин в десять, благо рытьё канав дёшево. Посадит 2-3 яблоньки и говорит – это сад, а между тем тут у него всё: и пашня с овсом, и бахча, и огород, и трава… Казакам обидно, и начинается вражда, выживанье…»; «Хохлы-арендаторы – это язва, разъедающая последнее достояние казака – землю!».

Впоследствии, в страшной мясорубке начала XX в., когда казачество не только потеряет все свои былые привилегии, но будет также подвергаться страшным гонениям и репрессиям, казаки будут обвинять в своих бедах именно иногородних “Эта да вайны ишо, када кратить начали людей. Новодеревенцы (иногородние – М.Р.) – это они кратили, людей уничтожали и привезли колдовство. Када жили мы адни казачиство – так мы вот хорошо жили, а как начали ехать эти новодеревенцы, так начали кружить нам (колдовать – М.Р.)”.

Эта же информантка уверяла нас в том, что и традицию ненормативной лексики (попросту – матерщины) на Дон принесли именно иногородние. Ни это, ни вышеприведённое свидетельство не соответствуют историческим реалиям. Но суть не в этом, а в том, что в этих текстах признаётся поражение казачества перед лицом новой социальной силы – тех самых “чужих”. Иногородние, например, действительно сыграли немалую роль в падении правительства генерала Краснова. И это – свидетельство того, что казачья элита начала XX в. не сумела в кризисных условиях перестроиться и выработать правильную стратегию поведения, запутавшись в определении “своих” и “чужих”, в отличие от элиты XVII – XVIII в.в., справлявшейся с этой задачей весьма успешно.

По всей видимости, она и не могла справиться с этой задачей, так как проблема заключалась в двойственном статусе казаков (этническая группа – сословие) и соответствующей ему двойной самоидентификацией (я – русский, но я – казак). Поскольку именно сословность составляла каркас казачьей этничности, обуславливая его культурную специфику, то острота противостояния двух сословий (казаков и “мужиков”) с неизбежностью приобретала этнический окрас (то – “Русь вонючая”, а “казаки произошли от казаков”). Более того, по мере того, как в пореформенной России появлялись всё большие предпосылки для стирания сословных границ (те же иногородние вызывали раздражение у казаков именно в силу успешности их экономической деятельности на Дону), с неизбежностью должно было происходить усиление этнической составляющей самоидентификации казаков. Это был способ сохранить свою специфичность если не в реальности, то хотя бы – в групповом самосознании. Но это был тупиковый путь, особенно если учесть, что в начале XX в. иногородние в Области Войска Донского составляли половину от общего числа населения.

Встречали в Сети еще материалы на тему «Казакофобия«? Отправьте нам ссылку.

Параллельно шёл процесс размывания границ идентичности самих казаков. Исследователи с полным основанием говорят о том, что уже со второй половины XIX в. в стране начался процесс “естественного расказачивания”. Многие характеристики системы казачьего управления, службы, хозяйствования постепенно переходили в разряд анахронизмов. Новая модернизация требовала отмены сословности, условного держания земли и военной службы за неё, то есть всего того, что было основой социальной составляющей сути российского казачества.

Умирала система, частью которой (после долгих усилий) стало казачество, но в таком случае на гибель было обречено и само казачество, по крайней мере, в том виде, в каком оно существовало как группа в XIX в. Это была бы вполне “естественная смерть”, предполагавшая отмирание сословности и дальнейшее развитие (или угасание) этничности, совершавшееся на фоне окончательного утверждения на Дону буржуазных политических и экономических институтов. Но бурные и страшные события начала XX в. направили развитие казачества в иное русло, знаменовав начало очередного витка социокультурных трансформаций на Дону.

За годы советской власти была полностью уничтожена социальная (сословная) составляющая казачьей идентичности. Этническая составляющая уничтожена не была, но сильно трансформировалась. Символом казачьей идентичности советского времени стал расхожий афоризм: “Дед был казак, отец – сын казачий, а я – хвост собачий”. (Это был не просто афоризм, а горькая констатация финала государственной политики расказачивания, не только и не столько сословного, но, в первую очередь, этнического. – Примечание А. Дзиковицкого). О том, что специфика казачьей культуры сохранялась до конца XX в., свидетельствуют материалы фольклорных, диалектологических и этнографических экспедиций (донской говор, фольклор, отдельные элементы материальной и духовной культуры). Но верно и то, что набор объективных признаков резко сокращался, а культурная грань между казаками и неказаками становилась всё менее различимой.

Мощный всплеск конструирования казачьей этничности начался с конца 1990-х г.г., когда в полную мощь развернулось так называемое “казачье возрождение”. Этот процесс сопровождался появлением новых научных теорий и возрождением некоторых старых. Особую роль в процессе создания новых этногенетических и идеологических конструктов в рамках казачьего возрожденческого движения сыграло переиздание уже упоминавшейся книги Е.П. Савельева, посвящённой древней и средневековой истории казачества. Изданная в Новочеркасске в 1915 – 1916 г.г., она была переиздана в 1990 г. и стала настольной книгой для многих активистов движения. В дальнейшем в формировании националистической идеологии “неоказаков” большую роль сыграло переиздание трудов деятелей казачьего зарубежья (И. Белый, Т. Стариков, М. Фролов, И. Быкадоров и др.). Е.П. Савельев доказывал, что история казачества должна вестись от древних ариев, их предками назывались также скифы, сарматы, хазары и др. народы. В период монголо-татарского нашествия казаки ещё жили на Дону, но с принятием монголами ислама ушли на север России (в новгородские земли), а в XVI в. стали вновь возвращаться в земли Дикого Поля. Историки казачьего зарубежья также обосновывали идею “древних и благородных корней” казачества.

Изображение к теме КАЗАКОФОБИЯ - https://voccentr.info
Изображение к теме КАЗАКОФОБИЯ — https://voccentr.info

Эти теории давали участникам движения новые аргументы для обоснования статуса казачества как особого, к тому же весьма древнего народа и его притязаний на “историческую родину”. Они были подхвачены и развиты многочисленными исследователями казачьей истории и культуры, относящимися как к околонаучным, так и к научным кругам. В начале XXI в. “казачье возрождение” уже имело свою историю, отражённую в многочисленных трудах казаковедов и участников движения. Переосмыслялась ими и ранняя история казачества. Стало традиционным начинать краткие исторические очерки, предваряющие работы казаков-активистов и некоторых казаковедов с древних ариев, перекидывая далее мостик к скифам, аланам и бродникам. Далее следовала знакомая канва: существование казаков в рамках Золотой Орды; складывание у них собственного (демократического) государства, исход казаков с Дона после принятия монголами ислама; возвращение их в Дикое Поле в середине XVI в. Согласно этой логике, “казачье возрождение” рубежа XX – XXI в.в. именовалось “вторым возвращением”. Названия книг “Казаки возвращаются!”, “История казачества от Рождества Христова до наших дней” и пр. – говорят сами за себя. При этом казачья история ещё более удревнялась, обрастала массой новых и переработанных старых мифов. Различными перепевами теории Савельева буквально забиты многочисленные казачьи сайты и форумы Интернета. Так век спустя она приобрела вид почти мифологического конструкта, укладывающегося в классическую схему “истоки (бытие) – исход – возвращение”.

Многие наблюдатели раннего казачьего движения воспринимали его как исключительно социальное. Действительно, изначально движение было открыто для представителей разных этносов и этнических групп. Для вступления “в казаки” совсем в стиле ранних казачьих сообществ было достаточно проявить наличие некоего “казачьего духа”, высказать готовность встать в строй. (Это была “погоня за численностью” тогдашних казачьих вождей, переплетённая с низкой исторической грамотностью этих лидеров начала 1990-х годов, что и привело к появлению в казачьем движении массы инородного элемента, обряженного в казачью форму или национальную одежду, но совершенно чуждого Казачьему Народу. – Примечание А. Дзиковицкого).

Требования лидеров казачьего движения сводились к возврату к таким культурным и организационным формам, которые уже давно отброшены историей (общинное землевладение, атаманское правление, суд стариков, войсковые структуры и пр.), а главное – связаны именно с сословной составляющей культурной модели прежнего казачества. И презентацию своего группового интереса “неоказаки” осуществляли (и продолжают осуществлять) с использованием таких “мужских” форм и приёмов, как парады, военная форма, воинские знаки отличия и пр., что не способствует активному участию в этой презентации женщин-казачек и не даёт веских оснований называть это движение собственно этническим. (Автор явно говорит о так называемом “казачьем реестре”, который и не есть этническое движение. – Примечание А. Дзиковицкого).

Вместе с тем, сами участники движения вполне осознавали себя борцами за возрождение казачьей этничности. Не случайно уже в ранний период движения было сформулировано требование реабилитации казачества как ранее репрессированного народа. В настоящее время идёт мощный процесс конструирования казачьей этничности с использованием широких возможностей научно-популярной и художественной литературы, периодики и телевидения. Создаются “этногенетические исторические мифы”, структуру которых исследовал на обширном материале постсоветского пространства В.А. Шнирельман. Он выделил и основные составляющие этих мифов: обоснование древнего происхождения, обретение родины, расцвет собственной государственности (“золотой век”), борьба с завоевателями или врагами веры, потеря прежнего статуса и пр. Процесс поиска казаками новой национальной идеи почти полностью вписывается в схему, предложенную В.А. Шнирельманом, однако имеет и свои специфические черты. Попробуем кратко охарактеризовать основные элементы этого конструкта.

  1. Время формирования казачества определяется эпохой “задолго до Рождества Христова”, после чего Дон объявляется и прародиной древних греков, и родиной Олимпийских игр. Очень популярной становится версия происхождения казаков от древних ариев. В более смягчённом варианте история казаков может вестись от Древней Руси и легендарного козака Ильи Муромца. Само происхождение казаков подаётся как древнее и “героическое”: “Мы – казаки – потомки воинственного народа Сарматов, после Сарматов были половцы, потом Половцы смешались со славянами, отчего и возник этнос казаков”.
  2. Донские казаки определяются как истово православные, а сама христианская традиция на Дону исчисляется с I в. новой эры и связывается с Андреем Первозванным или с VIII в., но в любом случае она предшествует времени крещения Руси.
  3. История демократического казачьего государства исчисляется со времён Золотой Орды. Казачья демократия объявляется предтечей демократии современной, даже более совершенной, признаётся неким образцом для подражания. В научной среде появляется периодизация казачьей государственности, родившейся на развалинах Золотой Орды и развивавшейся в течении XV – первой четверти XVIII в. от войсковой непосредственной “относительной демократии” до парламентской республики и далее – к республике президентской. На “казачьих” форумах и сайтах активно развивается мысль о необходимости возвращения так называемого “Казачьего Присуда” или Казакии – “Богом присуждённой казачеству земли предков”.
  4. Из идеи древнего и “благородного” происхождения и изначальной приверженности православию логически вытекает идея мессианства, и в трудах творцов новой русской идеи казачество получает статус “спецназа Третьего Рима”. В этой версии казачество – “не этнос, не национальность и не сословие”, поскольку имеет “вселенское значение”. Оно определяется как “самоорганизующаяся, наиболее деятельная и жертвенная часть богоносного русского народа, которой досталась миссия практического исполнения Божиего замысла о России, как утверждающемся Третьем Риме”. Спасти мир от установления царства Антихриста может только возрождённый Третий Рим, а казачество – его спецназ. “Святость” казаков также нередко преподносится как удивительная смесь “арийских духовных традиций”, древнерусского язычества и православия – “путь веры – веды православной”.
  5. Обосновывается идея наличия у казаков особых эзотерических знаний, что опять-таки, логически вытекает из их древнего происхождения. Появляются хранители и популяризаторы “древних тайных знаний казаков”, так называемого “Казачьего Спаса”, открывающего посвящённым “секреты материи, души и силы”.
  6. Создаётся пантеон казачьих героев. Согласно уже устоявшейся традиции список ста “великих казаков” открывает всё тот же “матёрый первый козак” Илья Муромец. Поскольку нет ясности в том, какой период казачьей истории считать “золотым веком” (период вольных братств, когда казаки “служили, кому хотели” и никому особо не подчинялись, или “служивский” (имперский) период, когда казачество стало привилегированным сословием в рамках Российской империи), то возникают разночтения в определении статуса героя. Так возникли проблемы и с казачьими бунтарями – Разиным и Пугачёвым, выступавшими против царской власти.
  7. Древний народ, чья история к тому же связана с военным промыслом, не может не иметь своего национального боевого искусства, уходящего корнями в глубокое прошлое. Этот заказ также удовлетворяется и появляется понятие “казбоя”. Предками казаков в пособиях по нагаечному бою и “казбою” называются древние арии, а описание боевой традиции казаков начинается со скифского акинака.
  8. Подспудно вновь вырисовываются очертания образа новых “чужих”. Так некоторые исследователи-казаковеды озвучивают идею превращения казачьих территорий в буферную зону, которая отделит “мирную” православную Центральную Россию от “воинственного” мусульманского Северного Кавказа. Лидеры казачьего движения предлагают использовать казачьи дружины для борьбы с таким “злом”, как миграция (имеется в виду, в первую очередь, миграция населения с территории Северного Кавказа). На некоторых “казачьих” сайтах враги “новых спецназовцев-казаков” определяются так: мусульманский мир и сионисты.

Известно, что идеи непременно порождают социальные практики. Особенно активно этот процесс развивается, если речь идёт о национальных идеях. С одной стороны, на основе современных идеологических и мифологических конструктов происходит консолидация казачьего населения Юга России, формируется образ “родной земли”. Это сопровождается повышенной заботой местных властей и самих жителей о чистоте и благоустройстве своих поселений, родников и колодцев. Складывается система так называемых “мест памяти”, появляются новые краеведческие музеи, казачьи общественные культурно-просветительские организации.

С другой стороны, мессианские идеи воплощаются в походах казачьих отрядов в Приднестровье и Крым (для защиты православных от “неверных”). Предпринимаются попытки официально закрепить за территориями, на которых проживают казаки (не составляющие большинства населения), статус “исконных казачьих земель”, раздаются призывы очистить “казачьи земли” от “инородцев” и пр. Оценивая нынешнюю ситуацию в свете воздействия идеологических и мифологических конструктов на определение парадигмы современного казачьего “возрожденческого” движения, следует помнить, что миф и идеология способны в кризисных условиях помочь этнической или социальной группе преодолеть кризис, могут способствовать самосохранению и адаптации группы к изменившимся условиям, но могут также и породить зёрна новых конфликтов.

КРАТКИЙ КОММЕНТАРИЙ (В качестве такового – отрывок из неопубликованной 7-й книги работы А. Дзиковицкого “Этнокультурная история казаков”)

 

Обратимся к мнению крупного специалиста в области Отечественной истории новейшего времени (ХХ – начала ХХI веков) и истории казачества ХХ века В.П. Трута. Уж он-то нам всё объяснит. Итак.

«Этнос представляет собой не простую сумму признаков, а целостное образование, в котором ведущее место могут занимать его различные составляющие. В одних случаях на переднем плане может находиться единство происхождения, в других – языка, в третьих – уклад жизни и хозяйственно-бытовые особенности и так далее. В то же время этносом является не любая большая группа людей, которой свойственна общность определённых объективных свойств. Этносом признаётся только то объединение людей, которое осознает себя как таковое, отличает себя от других аналогичных объединений. Осознание членами этноса своего группового единства именуют этническим самосознанием. Его внешним выражением является самоназвание (этноним). Учёные-этнологи особо выделяют тот факт, что представителям любого этноса непременно присуще взаимное различие, антитеза (противопоставление) “мы” – “они”. Другими словами, основным определяющим признаком каждого этноса является его этническое самосознание (в обиходе оно, как правило, именуется национальным самосознанием)».

В отечественной этнологии существует несколько определений понятия “этнос”. Наиболее распространёнными из них являются следующие два. С.М. Широкогоров называет этносом группу людей, “говорящих на одном языке, признающих своё единое происхождение, обладающих комплексом обычаев, укладом жизни, хранимых и освящённых традицией и отличаемых от таковых других”. Ю.В. Бромлей считает этносом “исторически сложившуюся совокупность людей, обладающих общими относительно стабильными особенностями культуры (в том числе языка) и психики, также осознанием своего единства и отличия от других таких же образований”.

Гумилёв Л.Н. определяет этнос как “естественно сложившийся на основе оригинального стереотипа поведения коллектив людей, существующий как энергетическая система (структура), противопоставляющая себя всем другим таким же коллективам, исходя из ощущения комплиментарности”, то есть ощущением подсознательной взаимной симпатии (антипатии) людей, определяющим деление на “своих” и “чужих”; проявлением антитезы “мы – они”. В этнографическом смысле термин “этнос” близок понятию “народ”.

При этом у казаков наблюдается особо заметное выделение определяющего этнического признака – осознание ими своего единства и чёткого различия по отношению к другим народам. Это находило своё отражение во множестве проявлений, наиболее заметным и распространённым из которых являлось постоянное подчёркивание самими казаками своего отличия от остального населения страны в социально-этническом плане. (В ответ на вопрос об их национальной принадлежности сразу же следовал ответ: “Я не русский, я – казак”. А в станицах и хуторах вплоть до сегодняшнего дня можно услышать: “Он – наш, а жена у него – русская”).

Принадлежность казачества к самостоятельной этнической социальной группе и его характеристика как этноса (народа) вполне оправданна и не вызывает сомнений. Причём, данное положение не находится в непосредственной зависимости от того, сторонниками какой из теорий происхождения мы являемся. В то же время нельзя не отметить и того, что процесс “перерастания” казачьего субэтноса в этнос, процесс окончательного оформления казачьего этноса со всеми присущими ему признаками окончательно не завершился. Он был искусственно прерван в период Гражданской войны. Причём особенно сильный удар по формировавшемуся “молодому” этносу был нанесён так называемой политикой расказачивания, воплотившей в себе как геноцид в отношении казачества как народа, так и насильственную ликвидацию казачьего сословия».

Вот так! Получается, что даже независимо от того, придерживается ли кто “беглохолопской” теории происхождения, и кто-то автохтонной – в любом случае казаки могут смело называть себя народом. Учёными также высказывается мнение, что элементом национального самосознания становится стремление к национальной независимости, к образованию своей национальной государственности.

И в заключение всего вышеизложенного я приведу слова казака Алексея Ляшко, который отозвался о научном работнике, статью которого мы поместили в самом начале, в таких словах: «Рыблова отрицает Казачий Народ. Я узнавал у её подчинённых.

А главное – она весьма безграмотно подходит к изучению вопроса. Она ведь не делает разницы между казаками и русскими, живущими на казачьих землях. Да где она хоть в одной статье говорит о Казачьем Народе? Чётко, внятно и определённо? Хотя бы так, как писал Н.Н. Головин?».

Авторизуйтесь на нашем сайте и оставьте свой комментарий на тему «Казакофобия»

Поделиться...
  •  
  •  
  • 215
  •  
  •  
  • 115
  •  
  •  
  •  
  •  
  •  
  •  
  •