Рыблова -КАЗАЧЕСТВО В ЭТНОКУЛЬТУРНОЙ МОЗАИКЕ ЮГА РОССИИ

КАЗАЧЕСТВО В ЭТНОКУЛЬТУРНОЙ МОЗАИКЕ ЮГА РОССИИ

А что говорит наука?

(рассуждения доктора исторических наук проф. М.А. Рыбловой о проблемах, которые так или иначе предстоит решать казакам в будущем, когда будет создано Казачье Государство) 

Ситуация полиэтничности по-разному создавалась в разных государствах. Она изначально закладывалась в основу таких “иммигрантских” государств, как Канада, США и Австралия. Совершенно по-иному становились полиэтничными государства Западной Европы, издавна ориентированной на модель национального государства: здесь эта ситуация стала результатом относительно недавнего наплыва волн мигрантов из стран Африки и Азии. Древние корни имеет полиэтничность в России, формировавшейся путём расселения славянских племён по землям финно-угров, постоянно расширявшейся за счёт непрекращающейся колонизации и включения в состав Российского государства народов Сибири, Средней Азии и Кавказа. Статус “перекрестка культур и цивилизаций” издавна получил Юг России, где с древнейших времён пересекались земледельческие и кочевнические традиции, ислам, буддизм и христианство, славянские, тюркские и северокавказские этнические массивы. В настоящее время этнокультурная мозаика Юга России становится всё более пестрой благодаря ширящимся процессам внутренних миграций.

В процессе формирования и развития российской полиэтничности и государственной национальной политики можно выделить три основных периода: имперский, советский и постсоветский. В рамках каждого из них особую роль играло российское казачество. В Российской империи объединяющим фактором и основой общей идентичности была верность и служение монарху, а этническая политика сводилась к тому, что сначала вновь включаемым территориям с иноэтничным населением предоставлялись автономии, сохранялись характерные для них особенности самоуправления, а со временем (по мере постепенного срастания местных этнических элит с российскими) все эти “вольности” ограничивались. Такая политика осуществлялась по отношению к украинцам, народам Средней Азии и Сибири, калмыкам, казачеству и пр. Веротерпимость, толерантность (конечно, не без наличия исключений) были характерными чертами российского этнокультурного пространства в имперскую эпоху. Структура этого пространства была выстроена так, что этнокультурное многообразие и учитывалось, и поддерживалось, но при этом отдельные этносы не замыкались в рамках этнотерриториальных образований.

В полной мере это относится и к Югу России, где свою этнокультурную самобытность сохраняли и народы Кавказа (несмотря на все, безусловно, тяжёлые последствия Кавказской войны), и поволжские немцы, и казахи-букеевцы, и калмыки, и казаки (донские, кубанские, терские, астраханские). При этом имперские власти проводили большую работу по встраиванию “инородцев” в общероссийские системы управления и привлечению их к культурным традициям метрополии.

Казачество в этот период играло существенную роль в регионе. Оно, во-первых, выполняло военно-служилую функцию, связанную с охраной границ и дальнейшей военной экспансией. Во-вторых, как специфическое этнокультурное сообщество способствовало уменьшению межплеменного и межэтнического напряжения в регионе (особенно – на Северном Кавказе), межэтническим контактам и культурной интеграции. Казачья традиция на Юге России отличалась открытостью к культурным контактам и заимствованиям, представляя собой сплав восточнославянских, тюркских и северокавказских элементов. Так, терские казаки и коренные народы Северного Кавказа не только сблизились в культурно-бытовом отношении, но и нередко выступали в качестве сослуживцев в военных походах.

Многие элементы тюркских и северокавказских элементов вобрала в себя традиционная культура донских казаков [Рыблова, 2002; Крайсветный 2006]. В одном строю с донцами выступала часть калмыкских воинов, принявших со временем крещение и вступивших в ряды казачества (тут имеется в виду “казачество”, как сословие. – Примечание редакции сайта ВОЦ). Несмотря на то, что со временем открытость казачьих сообществ канула в лету (ей на смену пришла сословная замкнутость), а сами казаки к концу XIX в. нередко отмежёвывались от принадлежности к русским (не только к концу XIX в., но и в более ранних столетиях, когда их ещё даже не назначили быть “сословием”, чему свидетелем выступает А.И. Ригельман. – Примечание редакции сайта ВОЦ), казачество объективно укрепляло на Юге России общероссийскую имперскую идентичность, по крайней мере, до тех пор, пока само не превратилось в конце XIX в. в явный анахронизм (как сословие в обществе, стремящемся избавиться от сословных перегородок).

Нельзя не признать и эффективность политики имперского центра по отношению к казачеству. Её можно проанализировать на примере донских казаков. На смену терпимому отношению ко всем казачьим вольностям, демонстрируемому правительствами Ивана Грозного, Бориса Годунова и первых Романовых (имеются и совершенно противоположные факты, свидетельствующие о постоянном наступлении на казачий суверенитет и о стремлении всех вышеназванных правителей умалить казачьи вольности. – Примечание редакции сайта ВОЦ), пришла со временем (с воцарением Петра I) политика усмирения вольницы и интеграции казачьих земель в административные, политические и социальные структуры империи. Получив формально статус (это произошло гораздо позже – только при Николае I в 1835 году! – Примечание редакции сайта ВОЦ) особого служилого сословия (а фактически превратившись со временем в этносословие), казаки вынуждены были расстаться с выборностью войскового атамана, с независимостью Войска во внешних сношениях и многими другими прежними традициями суверенитета. Сочетая силу принуждения с раздачами привилегий, российские власти сумели поставить казачество на службу “царю и отечеству”, умело используя и его военный потенциал, и мощную интегрирующую составляющую культурной казачьей традиции.

Однако, как только в 1917 г. империя рухнула, казачья элита вновь устремилась к сепаратизму, провозгласив лозунги создания казачьего государства.

В рамках социалистической России, а затем и СССР выстраивалась новая национальная политика, первоначально имевшая характер ситуативности, с упором на тактику, а не на стратегию. Социальное напряжение в национальных окраинах снималось правительством большевиков за счёт “раздачи” всё более широких автономий представителям так называемых национальных меньшинств. Нередко такие раздачи были напрямую связаны с лояльностью группы по отношению к Советской власти. Так, во многом именно по причине проявленной лояльности к новой власти получили автономию поволжские немцы: в 1918 г. была образована Область немцев Поволжья, в 1924 г. – Автономная Советская Социалистическая Республика немцев Поволжья (АССРНП).

Ликвидировав казачьи автономии, существовавшие в рамках Российской империи (Область Войска Донского, Терскую и Кубанскую Области) в первые годы утверждения советской власти большевистское правительство не возражало против создания казачьих автономий советского образца. Так, в марте 1918 г. была создана Донская Советская Республика, утверждённая в мае 1918 г. декретом СНК. Однако это политическое образование, которое со временем вполне могло бы превратиться в квазиэтническое, было сметено ураганом Гражданской войны, в ходе которой значительная часть казаков встала в ряды антибольшевистского движения. Недолго просуществовало и созданное генералом Красновым в том же 1918 г. “казачье государство” Всевеликое Войско Донское. Поражение белоказачьих сил в Гражданской войне закончилось репрессиями по отношению к казакам, а лишение их автономий стало частью большевистской политики “расказачивания”. В итоге, например, земли, заселённые донскими казаками, оказались поделёнными между тремя вновь созданными областями (по нынешнему административному делению – между Ростовской, Волгоградской и Воронежской).

В 1941 г. лишились своей автономии и поволжские немцы, подвергшиеся депортации. В итоге из всех народов Нижнего Поволжья автономию получили и сохранили лишь калмыки: в 1920 г. в составе РСФСР была создана Калмыцкая автономная область, преобразованная в 1935 г. в Автономную Республику. В 1944 г. автономия была упразднена (а калмыки депортированы), но в 1957 г. – вновь восстановлена.

На Северном Кавказе процесс шёл в обратной последовательности: от наднациональных образований к “этническим республикам”. Первоначально власти пытались интегрировать разрозненные горские народы путём создания многонациональных образований, сформированных на территориальной основе. Так в 1921 г. были созданы Дагестанская и Горская Автономные Советские Социалистические Республики. Первая объединила многочисленные народы Дагестана, во вторую были включены территории, занимаемые чеченцами, осетинами, ингушами, кабардинцами, балкарцами, карачаевцами и смежным, чересполосно проживающим, русским населением. Из оставшихся отделов бывшей Терской Области преимущественно с казачьим населением была образована Терская губерния. Однако эти образования просуществовали недолго. Из-за непрекращающихся взаимных претензий друг к другу народов этих двух республик, началось их постепенное дробление: сначала была выделена из состава Горской Республики Кабардинская автономная область (в 1922 г. преобразована в Кабардино-Балкарскую автономную область), затем Карачаево-Черкесская автономная область. После этого распад Горской Республики стал неизбежен. В 1924 г. она была упразднена, а её территория и дальше продолжала делиться по национальному признаку на новые образования.

Таким образом, народы Северного Кавказа получали свои “этнические квартиры”, в то время как северокавказские казаки (терцы и кубанцы) их лишались. Так в советский период терские казаки оказались разделёнными административными границами и ныне находятся в составе Дагестана, Чечни, Ингушетии, Северной Осетии, Кабардино-Балкарии и Ставропольского края. Сохранять свои этнокультурные традиции в таких условиях им было чрезвычайно трудно.

Русскоязычное население региона в целом проигрывало в этой ситуации коренным народам Северного Кавказа. Тем не менее, ситуация этнической мозаики в регионе в советский период сохранялась. Национальная политика этого времени отличалась двойственностью: с одной стороны, она была направлена на жёсткую унитаризацию и унификацию на основе принципов пролетарского интернационализма, с другой стороны, осуществлялось, по словам В.А. Тишкова, постоянное спонсирование этничности за счёт закрепления отдельных этносов в рамках этнотерриториальных и этнополитических образований (автономных округов, областей, республик, союзных республик). Нациестроители советского времени исходили из эволюционистских представлений о том, что каждый этнос должен пройти путь до нации и получить собственную государственность. Нация как сообщество граждан не рассматривалась.

У этой политики было много минусов, просчётов, но, тем не менее, приходится признать, что советской власти удалось в течение 80 лет сохранять целостность огромного, чрезвычайно пёстрого в этническом отношении государства. Народы СССР в основной своей массе смогли сохранить этнокультурную специфику, хотя для многих это было сопряжено с немалыми трудностями (это касается и репрессированных народов, и народов Севера и некоторых других).

Как ни странно, наиболее тяжёлая ситуация с сохранением собственной этничности складывалась у многочисленного русского народа. Эта ситуация не была издержкой лишь советской системы; её истоки уходят в имперское прошлое. Как всякий государствообразующий народ империи, русские несли на себе все тяготы освоения огромных территорий и цементирования многочисленных, их населяющих, народов. Собственная этничность при этом не могла не размываться.

Чрезвычайно пёстрым, размытым в этническом отношении было и русское население Юга России. Начиная с XVII в. и вплоть до середины XX в. край заселялся выходцами из самых разных, зачастую сильно различающихся по культуре, диалектам регионов России. Русская народная традиция на Юге России на протяжении всего этого времени оставалась пёстрой, с множеством локальных вариантов, а главное – размывающейся, быстро теряющей собственно этническую составляющую. При этом функция соединения, цементирования мозаичного этнического панно Юга России сохранялась за русскими, проявляясь особенно ярко на Северном Кавказе.

В рамках этого периода чрезвычайно пострадала этнокультурная специфика российского казачества. Помимо общего унифицирующего воздействия советской системы, оно пережило также крах основы своей этничности – сословности. (Довольно спорное утверждение, из которого можно сделать вывод о том, что и дворяне, купцы, духовенство, мещанство и крестьянство, исходя из принципа сословности, имели в нём основу своей особой от других сословий этничности. – Примечание редакции сайта ВОЦ). Размывание казачьей идентичности и утрата казаками этнокультурной специфики проходили параллельно и очень быстро.

Ситуация вновь резко изменилась в постперестроечное время. Развал Советского Союза спровоцировал мощную волну так называемого “этнического возрождения”, охватившего весь Юг России, затронувшего практически все народы Северного Кавказа, калмыков, казаков, российских немцев и пр. Миграции постперестроечного времени привели к существенным изменениям устоявшейся за 80 лет этнической мозаики региона. Их следствием стало резкое сокращение доли русскоязычного населения на Северном Кавказе (того самого “цемента”). По мнению экспертов, даже если властям северокавказских республик удастся полностью остановить миграцию русских, их доля к 2030 г. всё равно снизится до 3%. Вторым важнейшим следствием миграционных процессов постперестроечного времени стало значительное увеличение численности кавказских народов в пределах Ставропольского края, Калмыкии, Ростовской, Астраханской и Волгоградской областей. Например, численность чеченцев в Волгоградской области увеличилась с 814 чел. в 1970 г. до 12256 чел в 2002 г.

Эти процессы привели, с одной стороны, к “капсулированию” этносов Северного Кавказа и к росту здесь межэтнического напряжения, с другой стороны, межэтническое напряжение стало всё острее чувствоваться в областях, прилегающих к Северному Кавказу с преобладающим русским населением. Попробуем подробнее разобраться с последним обстоятельством.

Можно согласиться с утверждением, что межэтническое напряжение является одной из форм выражения социальных противоречий и проблем. Наглядный пример – современная Европа, где именно в условиях экономического кризиса лидеры Франции и Германии заговорили о крахе политики мультикультурализма. Безусловно, на усиление “этнической замкнутости” мигрантов влияет общая социально-экономическая ситуация в стране. Жёсткая экономическая конкуренция, борьба за земельные угодья и рынки сбыта осуществляются именно в рамках этнической консолидации. Так, в Волгоградском Заволжье русское население оказывается растерянным перед растущей консолидацией местных казахов, приезжих чеченцев и выходцев с Закавказья, захватывающих местные рынки и сельхозугодья. В районе сформированы полукриминальные национальные молодёжные формирования, призванные защищать экономические интересы местных диаспор.

Ни в коей мере не отрицая значимость экономического и социального факторов в практике мультикультурализма, обратим всё же внимание на то, что рост межэтнического напряжения и негативного отношения к внутренним мигрантам фиксировался социологами в южных областях РФ задолго до кризиса. Ещё в начале 2000-х г.г. участники соцопросов отмечали, что из-за выходцев из Кавказа в регионе растут цены на недвижимость и безработица среди русских, но тогдашним реалиям это не соответствовало. Нет этого и в нынешней ситуации. В десятках населённых пунктов Волгоградской области мигранты с Северного Кавказа покупают брошенные и постепенно разрушаемые без присмотра дома, оставленные их русскими владельцами. Сотни мигрантов селятся в населённых пунктах, которые иначе, как вымирающими, назвать нельзя. Чеченские чабаны не создают конкуренции русским животноводам по причине того, что животноводческие фермы заброшены, так как труд на них – тяжёлый и неблагодарный, а само животноводство в новых экономических условиях оказалось малорентабельным или совсем нерентабельным. Информант из Палласовского р-на рассказывал недавно автору статьи: «У нас чеченцы взвалили на себя то, чем не хотят заниматься ни русские, ни местные казахи». Сразу оговоримся, что совсем другое здесь говорят о выходцах из закавказских республик, контролирующих ныне все рынки сбыта того же мяса и вообще – сельхозпродуктов.

Помимо социально-экономического фактора важнейшей в практике мультикультурализма оказывается проблема взаимодействия разных культур. И дело даже не в том, что трудно взаимодействуют и сосуществуют культуры, сильно различающиеся по мировоззренческим установкам, системе ценностей и пр. И в имперский период, и в советское время на Юге России мирно уживались католики и протестанты немцы, земледельцы православные русские и скотоводы калмыки-буддисты и казахи-мусульмане. На наш взгляд, в настоящее время важнейшей проблемой является то обстоятельство, что “размытое” этнически русское большинство региона оказывается лицом к лицу с сообществами, этнически сплочёнными, переживающими период всплеска этничности. Русскому большинству зачастую нечего противопоставить ярко проявляемой (а иногда и сознательно внешне презентуемой) этничности мигрантов.

В этой ситуации некоторые эксперты возлагали особые надежды на “возрождаемое” казачество. По их мнению, оно должно было создать некий буфер на пути “экспансии” выходцев из Кавказа. В высказываниях некоторых казаковедов и лидеров “казачьего возрождения” начала 2000-х годов проскальзывали тезисы, из которых можно было заключить, что буфер этот представлялся не только и не столько культурным, сколько военизированным (речь шла даже о создании цепи специальных военизированных казачьих поселений). Неоднократно поднимался вопрос о закреплении за казаками права на ношение оружия, говорилось о той роли, которую должны сыграть казаки в борьбе с миграциями и мигрантами. Оставив за скобками эти одиозные проекты, разберёмся с проектом этнокультурного “казачьего возрождения”, которое действительно могло бы интегрировать наиболее социально активную часть русскоязычного населения региона, тем самым снизив здесь межэтническое напряжение.

Сейчас, когда “казачье возрождение” имеет уже 20-летнюю историю, можно подводить некоторые итоги, и констатировать, что движение зашло в тупик, не выполнив ни одной из первоначально манифестируемых целей. С самого начала зарождения это движение отличалось крайней противоречивостью. И эта противоречивость была обусловлена тем, что казачество, как феномен российской социальной жизни, вобрало в себя плотно переплетённые элементы сословности и этничности.

Говоря очень кратко, казаки так и не определились до конца: хотят они возрождаться в качестве отдельного народа, или в качестве особого сословия внутри русского народа. Первый вариант не устраивал власти (они не хотели создания в и без того полиэтничном регионе нового этноса, стремящегося к тому же к политическому самоопределению, что могло бы ещё более ослабить русское население страны и региона). Второй вариант казался более безобидным по возможным последствиям, и власти приложили немало усилий к тому, чтобы направить движение из этнического русла в социальное, закрепив за казаками обязанности по некой “государственной службе”, суля им возможные привилегии и преференции и введя законодательно определение казака как любого гражданина РФ, вступившего в казачье общество и взявшего на себя обязательства по этой государственной службе (ни в одном из официальных документов внятно не разъяснённой).

Лидеры движения (чиновники провластного интернационального “реестра”, а вовсе не лидеры Казачьего Народа. – Примечание редакции сайта ВОЦ) пошли по линии, навязываемой им федеральными властями. Поняв, что казачьей государственности возродить им не удастся, они, по сути, отказались от этнического возрождения, а что должно представлять собой возрождение казачества как социальной группы ни сами казаки, ни федеральные, ни местные власти пока не знают. В настоящее время готовится закон, по которому все казаки будут облачены в форму утверждённого образца, однако форма без содержания немногого стоит. (Ныне не только единая форма для таких “опричников” создана, но и произошло их соединение во “Всероссийское казачье общество”, где и устав утверждает, и “атамана” назначает президент. – Примечание редакции сайта ВОЦ). Реального проекта по использованию потенциала казачьих сообществ для интеграции всего русскоязычного населения региона до сих не создано.

В конечном счёте, “казачье возрождение” не привело ни к созданию нового фрагмента в этнической мозаике региона, ни к консолидации русскоязычного населения, по-прежнему испытывающего нарастающее напряжение от столкновения с этническими традициями мигрантов.

Меж тем, представляется, что потенциал “казачьего возрождения” мог бы реализовываться через сочетание и этничности, и социальности, но только без западаний в крайности. Ни казачье государство, ни казачью сословность возродить в современной России не удастся, и это необходимо осознать, а вот стать основой для культурной и социальной интеграции русскоязычного населения Юга России казачество могло бы. Но для этого, как представляется, нужно коренным образом пересмотреть основные парадигмы, стратегию и тактику движения, отказавшись от непосильного груза и определившись с задачами, которые были бы реально по силам тем, кто ещё окончательно не разочаровался в “казачьем возрождении”. И определяться с этим должны сами казаки, а не федеральные власти.

Справедливости ради стоит отметить, что в “казачьей глубинке”, далёкой от кабинетных проектов, немало делается для культурного (этнического) возрождения казачества. Здесь не наблюдается той увлечённости перспективами “государственной службы” и “казачьей экономики”, о которой столько радеют городские казаки и лидеры казачьего движения. На местах возрождаются сельские святыни, формируются места памяти. Возродилась традиция празднования Троицы, Покрова, Рождества, Масленицы, а также престольных праздников, которые отмечают практически повсеместно, где действуют храмы. Такие праздники зачастую выходят за рамки церковного подворья, объединяя всех жителей хутора или станицы. Традиционные обрядовые элементы органично вплетаются и в дни станиц и хуторов, обязательными компонентами которых стали фольклорные праздники, конно-спортивные состязания, общественные трапезы и пр. Эти инициативы сопровождаются повышенной заботой местных властей и самих жителей о чистоте и благоустройстве своих поселений, появлением новых музеев истории и быта казачества, общественных культурно-просветительских организаций. Все эти мероприятия помогают консолидации всего русскоязычного населения региона.

К тому же, как показали результаты социологических опросов, проведённых нами в 2007-2008 г.г. на территории Волгоградской области, у современных казаков присутствует сложносоставляющая самоидентификация, в которой социальный фактор, наряду с этническим, играет достаточно большую роль. Так 48% опрошенных нами в 2007 г. жителей Нехаевского района отметили, что считают казаков особой социальной группой, чья культурная специфика определялась в прошлом военной службой. Кроме того, наши респонденты в большинстве своём считают, что современные казачьи общества должны сосредоточиться на выполнении “местных” насущных задач, таких, как охрана правопорядка и местных угодий, забота о чистоте и благоустройстве поселений, воспитание в патриотическом духе подрастающего поколения, решение социальных проблем села и пр., т.е. первостепенными считают проблемы, общие и для других категорий жителей, в том числе – и мигрантов.

Подводя итог нашим рассуждениям о роли и месте казачества в этнокультурной мозаике Юга России, отметим, что практика мультикультурализма связана не только с современными миграциями. Для полиэтничных государств, каким является и Россия, проблема интеграции стоит значительно шире, чем включение в сообщество мигрантов, и касается интеграции полиэтничного населения в целом. По сути, процесс интеграции заключается в формировании новой идентичности, приемлемой как для этнических меньшинств, так и для доминирующего большинства – просто русских и русских казаков.

Рыблова Марина Александровна

 На фото: автор статьи М. Рыблова

Поделиться...
  •  
  • 4
  • 110
  •  
  •  
  •  
  • 9
  •  
  •  
  •  
  •