«Беглохолопская теория» происхождения казаков из русских начинает отступать

Публикации

Работа «“Люди из Черкас”: “ордынские казаки” и “служилые татары” лесостепного пограничья (конец XIV–XV в.в.)».

Автор Л.В. Воротынцев.

Елецкий государственный университет им. И.А. Бунина.

Елец, Российская Федерация.

leonrus1245@mail.ru

Цель: рассмотреть проблему локализации и времени возникновения военного сообщества т.н. «людей из Черкас», а также других этнических консорций «ордынских казаков» и «служилых татар» на пограничных территориях Литовского и Московского великих княжеств.

Материалы исследования: средневековые русские летописи – Никоновская, Софийская вторая, Ермолинская, Симеоновская, Устюжская, Сокращенный свод конца XV в., Разрядная книга 1475–1605 г., Родословец князей Глинских из Румянцевского собрания, История о Казанском царстве или Казанский летописец.

В работе также использовались результаты археологических исследований украинских археологов О.Б. Супруненко, В.В. Приймака и К.М. Мироненко на территориях лесостепной зоны Днепровского левобережья.

Результаты и научная новизна: автор приходит к выводу, что «люди из Черкас» представляли из себя военизированное казачье сообщество, т.н. «ордынских казаков», возникшее в 30-х гг. XV в. на землях среднего Поднепровья, с центром в г. Черкасы и Канев. Эти земли уже в конце XIV – начале XV в. являлись официальным феодом ордынских правителей (Токтамыша, Улуг-Мухаммада), в силу военно-политических причин вынужденных уйти из Степи на сопредельные территории Великого княжества Литовского.

В это же время (конец XIV – начало XV в.) на землях лесостепного пограничья Литовского и Московского великих княжеств появляется ряд владений т.н. «служилых татар» (Яголдаева тьма, владение Мансур-Кията, владение братьев Якуба и Касыма Махметовичей, а также Бердедата Кудаитовича), образовавших почти сплошную линию обороны вышеуказанных государств от набегов немирных кочевников.

Административно-политический статус данных владений не являлся постоянным и менялся в зависимости от политической обстановки в Литве и Московском княжестве.

В заключительной части работы дается характеристика феодальных владений «служилых татар» и казачьих сообществ как полиэтничных образований, возникших в зоне интенсивных этно-культурных контактов русско-ордынского лесостепного пограничья. Культура «татарских княжений» и казачьих куреней носила синкретичный характер, с Постепенным преобладанием русской православной культурно-бытовой матрицы, в ее народном варианте.

Ключевые слова: «служилые татары», Мансур-Кият, Яголдаева тьма, Улуг Мухаммад,

Бердедат Кудаитович, Касым и Якуп Махметовичи, «люди из Черкас»

Для цитирования: Воротынцев Л.В. «Люди из Черкас»: «ордынские казаки» и «служилые татары» лесостепного пограничья (конец XIV–XV вв.) // Золотоордынское обозрение. 2018. Т. 6, No 1. С. 107–122. DOI: 10.22378/2313-6197.2018- 6-1.107-122

***************************

Процесс распада государственных, экономических и общественных институтов Золотой Орды во второй половине XIV–XV вв. вызвал к жизни такое общественно-политическое явление, как переход представителей ордынской знати на военную службу в Великое княжество Литовское (ВКЛ), Москву и Рязань. Одним из наиболее ранних феодальных образований литовско-ордынского пограничья стало владение князей Глинских, возводивших свое родословие к сыну беклярбека Мамая, Мансуру-Кияту [5, c. 193–196; 3, c. 104–125].

Длительное время в отечественной историографии преобладало мнение о легендарности сведений, содержавшихся в родословце князей Глинских [14, c. 236]. Однако, последние исследования А.А. Шенникова и В.В. Трепавлова доказали историческую достоверность многих сведений, содержащихся в генеалогических списках знаменитого рода русско-литовских аристократов, ставших впоследствии родственниками Московских царей [39; 35]. Согласно сведениям, содержащимся в пространной редакции родословной: «…после Донскаго побоища Мамаев сын Мансур-Кият князь зарубил три городы – Глинеск, Полдову (Полтаву – Л.В.), Глеченицу (Глиницу – Л.В.).

Дети же Мансуркиятовы, меньшой сын Скидерь поимав стадо коней и верблюдов и покочевал в Перекоп, а большой сын Алекса остался на тех градех преждереченных» [3, c. 104–105]. По предположению А.А. Шенникова, Мансур и его сыновья ушли в Литву не сразу после разгрома Мамая в Куликовском сражении, а несколько позже, после проигранного противостояния с законным ханом Токтамышем и гибели временщика в генуэзской Кафе.

При поддержке литовского князя Ягайло на землях литовско-ордынского пограничья было создано первое владение служилых татар [39, c. 20–22]. Судя по всему, владения Мансура, располагавшиеся в среднем течении р. Ворсклы, примыкая к литовской границе, официально не входили в состав Великого княжества Литовского, продолжая оставаться ордынским улусом. Учитывая, что главная ставка Мамая – Шахрал-Джедид, в 60–70-х гг. XIV в. располагалась в районе современного Запорожья [7, c. 166; 33, c. 38], к юго-западу от «зарубленных градов» Мансура, то вполне вероятно, что земли междуречья Ворсклы и Псла составляли личное родовое владение Мамаевичей.

Об этом свидетельствует и тот факт, что официальное признание вассальной зависимости сына Мансура – Алексы – от литовского князя Витовта, сопровождавшееся крещением, династическим браком и земельными пожалованиями, произошло лишь в 1392 г. Сообщение об этом содержится в краткой редакции родословной князей Глинских: «К великому князю Литовскому приехал из Орды князь Алекса, да крестился, а во крещении имя ему дали князь Александр, а вотчина у него была Глинск, Глиннеца, да Полтава (Полтова). С тою вотчиною к Витовту и приезжал, а Витовт дал ему волость Стайну (Станску), Хозоров, Гладковичи, и женил его а дал за его Князь Владимирову дщерь Острожского княжну Настасью» [39, c. 20–22].

По всей вероятности, в период с 1380 по 1392 г. отношения Мансура и Алексы с властями Великого княжества Литовского носили характер военно-политического союза, с номинальным признанием вассалитета великих князей Ягайлы и Витовта над владением ордынских пограничных федератов, без вхождения в состав литовского государства. Косвенным доказательством данного тезиса является приведенное выше указание в тексте краткой редакции родословной князей Глинских на приход в Литву «князь Алексы» «из Орды», т.е. земель, не входивших в административную систему Великого княжества Литовского [39, с. 20–22].

Еще одним районом расселения «служилых татар» на землях ВКЛ являлись владения ордынского аристократа Яголдая Сараевича. Первые сообщения о «Еголтаевой тьме» содержатся в ярлыке крымского хана Менгли-Гирея королю польскому и великому князю литовскому Сигизмунду IV Ягелону от 2 июля 1507 г., в котором подтверждались владельческие права правителя Польши и Литвы на: «…Курскую тьму з выходы и даньми, из землями, и водами, Сараева сына Егалтаеву тьму, Милолюб с выходы и даньми, из землями и водами; Мужеч, Оскол, Стародуб и Брянеск со всеми их выходы и даньми, из землями и водами » [2, c. 5].

По мнению Ст. Кучиньского, Еголдаева тьма образовалась в результате событий очередной ордынской междоусобицы 1430–40-х гг, когда часть татар под предводительством некоего Яголдая Сараевича откололась от орды Улуг Мухаммада и осела на территории ВКЛ, получив землю в обмен на пограничную воинскую службу [41, c. 184–185].

Современные польские историки считают, что земельные владения были пожалованы литовским князем Витовтом самому Улуг Мухаммаду, когда он искал убежища в Литве, а после того, как тот вернулся в Степь, перешли к его приближенному Яголдаю [40, c. 562].

Однако данные выводы польских исследователей базируются на допущениях, не имеющих подтверждений в письменных источниках. В сборниках документов Великого княжества Литовского, относящихся к XV – началу XVI в. отсутствует информация о ордынском аристократе из окружения хана Улуг-Мухаммада, носившего имя Яголдай (или Еголдай) [1, с. 64–72; 43, p. 83–84]. По аргументированному мнению Е.Е. Русиной, двукратное упоминание Яголдая в Литовской метрике (во временном диапазоне от 1440 до 1486 г.) не является доказательством возникновения Яголдаевой тьмы в этом временном промежутке, поскольку патроним Яголдай мог выступать как родовое прозвище [30, c. 146].

Учитывая данное обстоятельство, следует отметить, что исследования Ф. Петруня доказали преемственность ярлыка Менгли-Гирея 1504 г. ярлыку Токтамыша, выданному ханом Золотой Орды литовскому князю Витовту в канун битвы на Ворскле (1399 г.) [16, c. 172].

В таком случае наиболее вероятным основателем «Еголдаевой тьмы» может являться золотоордынский бек Яголдай, сообщения о котором содержатся в торговых договорах с Венецией 1347 и 1358 г. Этот ордынский аристократ мог оказаться на Северщине либо вместе с предком Глинских Кыятом Мансуром около 1380 г., в качестве изгнанного сторонника беклярбека Мамая, либо, с ханом Токтамышем, ушедшем в Литву после проигранной войны с Идигу в 1397 г. [30, c. 147]. С. Кричинский считал Яголдая Литовской метрики внуком Яголдая Сараевича венецианских актов середины XIV в. [44, s. 404–405]. Таким образом, наиболее вероятным временем возникновения вассального владения Яголдая следует считать временной промежуток между 1380–1397 г.

Территория Яголдаевой тьмы, по всей видимости, охватывала верховья рек Оскол, Северский Донец и южную часть бассейна Десны с городами Мужеч (на Псле), Милолюбль и Оскол [30, c. 148]. То есть, преимущественно степные и лесостепные районы русско-ордынского пограничья, входившие, до 60-х г. XIV в. в состав улусов Золотой Орды.

В статусе вассального владения, Яголдаева тьма просуществовала до 1497 г., после чего земли бывшего татарского феода были разделены между киевскими боярами – родственниками последнего владетеля «тьмы» Романа Яголдаевича по женской линии, а в 1503 г. вошли в состав Московского государства [7, c. 809].

Следует отметить, что земли вошедшие в состав феодов Мансур-Кията и Яголдая в период расцвета Золотой Орды имели значительное русское земледельческое население, сохранившееся с домонгольской эпохи, когда эти территории входили в состав Переяславского и Киевского княжеств. Включение территории ликвидированного монголами Переяславского княжества в состав Орды в целом не повлияло на структуру расселения древнерусского оседлого населения на землях в междуречье Трубежа и Сулы. Практически все населенные пункты в бассейне Сулы, возникшие в домонгольское время, продолжают свое существование и в ордынскую эпоху. Подтверждением данному тезису служат как свидетельства письменных источников (записки Плано Карпини, «Список русских городов дальних и ближних», ярлыки золотоордынских ханов), так и результаты археологических изысканий, проведенные в последние десятилетия украинскими учеными [31, c. 6].

Многие городища бывшего Переяславского княжества, расположенные в бассейнах рек Сулы и Псла, во второй половине XIII в. прекратили свое существование как укрепленные поселения, однако сохранились в качестве селищ в период ордынского господства [34, c. 891; 33, c. 6].

Особый интерес представляют три группы концентрации памятников (ГКП) послемонгольской эпохи, расположенных в предстепных районах Посулья, а также в среднем и нижнем течении рек Ворсклы и Псла. Первая группа расположена в среднем течении Сулы и представляет собой район, плотно заселенный преимущественно древнерусским оседлым населением, контроль над которым осуществляли представители ордынской администрации. Об этом свидетельствует находка бронзовой пайцзы в районе Лубен [33, c. 23]. По всей вероятности, именно этот населенный пункт являлся административным центром всей округи.

Вторая группа представлена концентрацией поселений городского типа, некрополями, захоронениями кочевников и земледельческого населения в грунтовых могильниках и курганах, монетными кладами, а также мавзолеями ордынской знати в районе устья Псла [33, c. 18–22].

Административным центром этой группы концентрации памятников, вероятно, являлось золотоордынское поселение, расположенное в устье Ворсклы у с. Правобережная Кишенька. Рядом с ним располагается кочевнический некрополь с двумя мавзолеями, в которых захоронены представители ордынской аристократии. Там же был найден обломок серебряной пайцзы с надписью на арабском языке [33, c. 19, 22–23].

Третья группа памятников состоит из двух «кустов» поселений в среднем течении Ворсклы у летописных городов Глиницы, Бельска и Полтавы (Лтавы, Олтавы). Последнее поселение являлось резиденцией баскака или сотника, о чем говорит находка бронзовой пайцзы в окрестностях этого населенного пункта, а также клада джучидских монет и грунтового кочевнического некрополя [33, c. 6].

По мнению украинских исследователей, такая структура расселения на землях сульско-ворсклинского междуречья может свидетельствовать о стремлении ордынских феодалов иметь полный контроль над Переволочинской, Кременчугской, Градской и другими менее значимыми днепровскими переправами, через которые проходили внутриордынские торговые маршруты [33, c. 38]. С 60–70-х гг. XIV в. эти земли переходят под контроль ВКЛ, что сопровождается массовым появлением литовских пограничных крепостей на месте ранее неукрепленных русских и ордынских поселений [33, c. 38–39].

А в конце XIV – начале XV в. в лесостепном пограничье властями Великого княжества Литовского создается пояс владений «служилых татар», обеспечивавших безопасность южных областей Литвы.

Появление первых «служилых татар» в Московском княжестве следует относить к 30-м гг. XV в. Первым «служилым царевичем » на московской службе становится сын хана Кудаидата, разбитого в 1424 г. коалицией Верховских князей в битве под Одоевым – Бердедат Кудайдатович: «Царь Куидодатъ поиде ратию ко Одоеву на князя Юрья Романовича. И слышев то князь велики Витофтъ, и посла на Москву к зятю своему къ великому князю

Василью Дмитреевичю, чтобы послал помочь на царя, а сам послал князя Ондрея Михаиловича, князя Ондрея Всеволодича, князя Ивана Бабу, брата его Путяту, дрючских князеи; князя Митка Всеволодича, Григория Протасьевича. Они же шедше со князем Юрьем, царя Куидададта побили и силу его присекли, а сам царь убежал, а царици поимали. Одну послали в Литву к Витофту, а другую на москву к великому князю, а московская сила не поспела» [26, c. 182–183].

Попав в плен ребенком, вместе с матерью-«царицей» Бердедат воспитывался при московском дворе и вероятно уже к концу 1430-х – в начале 1440-х гг. получает владения в одной из пограничных областей Великого княжества Московского.

Появление следующих «служилых царевичей» на службе московских князей непосредственным образом связаны с драматическими событиями, произошедшими на землях русско-ордынского пограничья во второй половине 30-х гг. XV в. После очередного поражения от Сеид-Ахмеда (по Никоновской летописи от Кичи-Мухаммада) в 1437 г., Улуг-Мухаммад с остатками своих сил «царю в мале тогда сущу» уходит в земли Верховских княжеств «седее во граде Белеве, убежав от иного царя », планируя, по всей видимости, создать там временную базу с целью передышки и накопления сил для продолжения борьбы за Степь : «от хврастиа себе исплеть, и снегом посыпа и водою поли и смерзеся крепко» [20, c. 63–64; 26, c. 192; 9, c. 81, 237].

Даже не попытавшись наладить дипломатические связи с ханом, которому он был обязан ярлыком на великое княжение, Василий II направил против ордынцев большую армию под командованием своих двоюродных братьев – Дмитрия Юрьевича Шемяки и Дмитрия Юрьевича Красного, а с ними «прочих князеи множество, с ними же многочислении полки» [26, c. 192; 9, c. 82].

Возможным объяснением военной акции московитов против законного ордынского «царя» может быть стремление московской элиты избавиться от необходимости оказывать Улуг-Мухаммаду помощь в борьбе за Степь и таким образом добиться расположения новых владык Дешт-и-Кыпчака. Однако, несмотря на такое подавляющее превосходство в силах, московские войска были наголову разбиты в двухдневной битве под стенами Белева: «…малое и худое оно безбожных воиньство одолеша тмочисленым полком нашим, неправеднеходящим, преже своих губящем» [24, c. 149–150; 9, c. 82]. Причем на стороне хана выступила знать Белевского княжества, во главе с воеводой Григорием Протасьевым [9, c. 82].

Последовательность и датировка событий, последовавших за Белевской победой русско-ордынской коалиции Улу-Мухаммада над московскими войсками, отражена в письменных источниках достаточно противоречиво. По сообщению Никоновской летописи, будучи изгнанным «с Поля» Кичи Мухаммадом, Улуг Мухаммад направился в Белев, а позднее «засяде Новъгород Нижней Старой» [20, c. 24, 63–64; 9, c. 244].

Однако в более ранних источниках, послуживших основой для составителя Никоновского свода – Новгородской V летописи, Симеоновской летописи, Сокращенного летописного свода конца XV в., сведений об уходе хана в Нижний Новгород не содержится [12, c. 148, 156–157; 27, c. 272, 346; 23, c. 192–193].

Поэтому позднейшее сообщение о якобы захвате Улуг Мухаммадом Н. Новгорода, вероятнее всего, отразило его уход из Поочья на Восток, в регион Среднего Поволжья.

По мнению некоторых исследователей, именно к 1437 г. можно отнести захват Улуг Мухаммадом Казани и основание им новой династии правителей Волжской Булгарии (Казанского ханства) [32, c. 246; 9, c. 83]. Эта версия имеет в своей основе сообщение автора Казанской истории о том, что после того, как ледяная крепость ордынцев растаяла, Улуг Мухаммад: «шедше полемъ, перелезше Волгу и засяде пустую Казань» [10, c. 176–179]. Однако это событие могло произойти не ранее весны 1438 г.

По обоснованному мнению Р.А. Беспалова, сведения Казанской истории основаны на творческой переработке русских письменных источников и вызывают большие сомнения в точности датировок и последовательности событий [4, c. 57].

В начале июля 1439 г. Улуг Мухаммад совершает набег на земли Московского княжества. Причем, согласно сообщению Тверского летописца главным объектом военных действий татар стала непосредственно вотчина князя Василия II. Осадив на неделю Москву и не сумев ее взять, хан: «…посады пожеглъ, села и волости извоевалъ, до самого рубежа Тверского» [22, Стб. 491]. Московская летопись уточняет южные границы татарского разорения: «…идучи назад досталь Коломны пожеглъ, и людеи множество плени, а иных иссекл» [25, c. 260].

Судя по маршруту прохода отрядов Улуг Мухаммада, к 1439 г. под его контролем находилась вся полоса лесостепного пограничья на южных и восточных границах русских земель – от Средней Волги до Верховий Оки и Среднего Поднепровья. Этот тезис подтверждают и события, произошедшие на землях русско-ордынского пограничья в первой половине 40-х гг. XV в. Зимой 1443/44 г. попытку закрепится в южной части рязанского княжества предпринимает ордынский «царевич» Мустафа, являвшийся, по всей вероятности, одним из сыновей Улуг Мухаммада [4, c. 60–61].

После первого удачного набега на рязанские земли, «повоева власти и села Рязанскиа и много зла Рязани учинил», ордынец решает стать лагерем: «на миру, хотя зимовати в Резани: бе бо ему супротивно на Поли… нужи ради великиа» [20, c. 61].

Татары расположились на р. Листани, южнее Ольгова монастыря, где на них обрушились объединенные силы «двора» московского князя Василия II, дружина рязанского князя, пешее ополчение и «казаки рязанскиа», а также «мордва нартах» (лыжах). В результате ожесточенного сражения: «татарове же никакоже давахуся в руки, но резашася крепко», отряд Мустафы был уничтожен. Погиб он сам, а также «князья» Ахмут-мурза и Азбердей Мишерованов [21, c. 61–62; 23, с. 192; 24, c. 151; 18, Стб. 103; 9, c. 95–96].

В связи с вышеописанными событиями возникает вопрос о политическом статусе орды Мустафы. Судя по самостоятельным действиям ордынского «царевича» и отсутствию карательных мероприятий в отношении Рязанского княжества со стороны Улуг Мухаммада за смерть сына, Мустафа и поддерживавшие его «князья» находились в политической оппозиции к изгнанному хану. Фактически они представляли из себя кочевой курень, «казаковавший» вблизи рязанскихграниц.

Попытка закрепиться на русских землях закончилась для степняков катастрофой вследствие враждебных отношений с рязанскими и московскими правящими элитами.

Следует сказать, что упоминаемые в летописных источниках «казаки рязанские», вероятнее всего, представляли из себя полиэтничное военное сообщество, включавшее в свой состав как тюркоязычных выходцев из Дешт-и-Кыпчака, так и представителей русского и мордовского населения южных территорий Рязанского княжества.

Ещё одним районом, на территории которого в конце XIV – начале XV в. происходило сложение казачьих воинских сообществ – т.н. «ордынских казаков», становятся области Среднего Поднепровья, являвшиеся к тому времени владениями Великого княжества Литовского (районы Черкас и Канева). Первое упоминание отрядов вооруженных «людей из Черкас» в Русских летописях относится к 1445 г., когда казанский хан Улуг Мухаммад и его сын Махмутек, планируя совершить набег на русские земли: «послали в Черкасы по люди». По сообщению Ермолинской летописи, из «Черкас»: «…прииде къ нимъ две тысячи казаков…», которые взяли и разграбили г. Лух «без царева слова» [23, c. 193; 9, c. 103].

В следующем, 1446 г. «из Черкас» пришли отряды сыновей Улуг Мухаммада, «царевичи» Касым и Якуб, но уже как союзники московского князя Василия II Темного. Татары: «…пришли искати великого князя за прежнее его добро и за его хлеб, много бо добра его до нас было» [23, c. 202; 9, c. 118].

По мнению П.Н. Павлова, Д.А. Котлярова и Р.А. Беспалова, «Черкасами» русские летописцы называли территории или народности Северного Кавказа [15, c. 161; 13, c. 310; 4, c. 62]. Это предположение исследователей базируется на фонетических созвучиях и отрывочных сведениях генуэзских источников о неких экономических контактах «царевича» Касыма с Матрегой, генуэзской колонией, располагавшейся на Таманском полуострове в земле черкесов [42, c. 36; 4, c. 62].

Однако отождествление этнонима «черкесы» с «ордынскими» казаками «из Черкас» представляется ошибочным по следующим причинам. В 1440-х гг. земли Нижнего Поволжья и степного Предкавказья находились под властью враждебного роду Улуг Мухаммада, хана Кучук Мухаммада. Степь к западу от Дона контролировалась ордой Саид-Ахмеда, столь же недружественного братьям «Махметовичам» [37, c. 745].

В связи с этим, свободное, двукратное прохождение крупных воинских контингентов Касыма и Якуба по враждебной территории представляется крайне маловероятным.

Помимо этого, судя по вышеуказанному сообщению летописи относящемуся к событиям 1446 г., сыновья хана, Касым и Якуб, находились в тесных союзнических или вассальных отношениях с московским княжеством в период с 1444 по 1446 г. Зимой 1444/45 г. Василий II направил отряды татарских «царевичей» в набег на литовские земли: «насла татаръ царевица на литовкыи городы, на Вязьму и на Брянескъ, и на иныи городы безъвестно» [17, c. 423–424; 9, c. 102].

Совершать удачные рейды на территорию Литвы с быстрым отходом «служилые царевичи» могли лишь при наличии надежных тыловых баз на пограничных с Великим княжеством Литовским землях союзников и вассалов Московского княжества, а также при возможности пополнения своих отрядов т.н. «ордынскими казаками» – полиэтничными воинскими сообществами, проживавшими в лесостепных районах литовско-ордынского пограничья. По сообщению Ермолинской летописи: «царевичi три, Каисымъ да Якупъ Махметовичи да Бедодатъ Кудудатовичъ, служили великому князю, и те ступили на Литовскiе же порубежья» [24, c. 153].

Вероятнее всего, улусы служилых царевичей располагались на землях Белевского княжества, верхушка которого имела тесные и давние связи с родом Улуг Мухаммада. Характерно, что во время событий 1446 г. русские сторонники свергнутого на тот момент московского князя Василия II, двигаясь из восточных областей Великого княжества Литовского (Брянска, Гомеля, Стародуба и Мстиславля) в сторону Твери, встретились с отрядами татарских «царевичей» Касыма и Якуба, пришедшими «из Черкас», под Вязьмой [26, c. 206; 9, c. 118; 3, c. 65].

Учитывая географическое расположение Вязьмы (на полпути между литовским пограничьем и Тверским княжеством), направление движения татарских отрядов и быстроту, с которой «царевичи» узнали о произошедших в Москве событиях, можно с уверенностью говорить о пограничном расположении кочевий «служилых татар».

По мнению Р.А. Беспалова, 1446 г. (до октября) Касим и Якуб провели в верховьях Оки и Десны [4, c. 65]. Однако летопись четко говорит о том, что «царевичи» пришли «из Черкас» [23, c. 202]. Если признать под летописными «Черкасами» земли адыго-черкесских племен в районе Таманского полуострова, то становится совершенно непонятным, как, находясь на таком отдалении от границ Руси, сыновья Улуг Мухаммада так быстро узнали не только об ослеплении Василия II (14 февраля 1446 г.), но и о его пребывании с осени того же года в Вологде и Твери [27, c. 273; 24, c. 153–154; 9, c. 116–117].

Это несоответствие было в свое время замечено Г.В. Вернадским, впервые высказавшем предположение о локализации «Черкас» в бассейне Днепра [6, c. 331]. Поэтому наиболее вероятным представляется отождествление термина «Черкасы» не как этнонима племен Северного Кавказа или территорий их расселения, а как топонима – населенного пункта и прилегающей области в районе Среднего Поднепровья.

В 1396 г. литовский князь Витовт выделяет для проигравшего очередной раунд степной войны Токтамыша и его «двора» земли на Юго-Западных рубежах своего государства, в Черкасах и Каневе [38, c. 146–147]. Позднее, в 1424 г., эти же земли были предоставлены Витовтом хану Улуг Мухаммаду, после разгрома его армии Шахрузом (одним из сыновей Токтамыша). Используя пограничные территории как материальную базу, Улуг Мухаммад уже в 1425 г. контролировал западные районы «Поля» [32, c. 234–235].

В свою очередь, ордынские воинские контингенты участвовали в военно-политических мероприятиях Витовта. Так, в псковском походе литовского князя летом 1426 г., помимо европейских наемников, принимали участие и значительные по численности отряды татар. По сообщению московской летописи, Витовт: «у царя Махметя испроси двор его» [26, c. 184; 9, c. 225].

Литовские административные документы XV–XVI вв. фиксируют присутствие значительного тюркского элемента в родословных шляхетских фамилий, имевших владения в землях южной Киевщины. Так, татарские корни имели шляхетские роды Чемерисов (Казанских), Татариных-Михновых, Бокевичей-Щуковских (от тюрк. «бокей» – «герой», «силач»), Бурдюковых и др. Данный факт свидетельствует о достаточно плотном заселении южнокиевских земель знатными выходцами из Орды в более раннее время [11, c. 31].

По всей видимости, после захвата власти в Москве Дмитрием Шемякой зимой 1446 г. братья «Махметовичи» временно ушли на земли Великого княжества Литовского, получив во временное владение от литовского князя земли в районе Черкас и Канева, сохранив, в то же время, контроль над своими «старыми» владениями на московско-литовском и московско-ордынском пограничье.

Это тем более вероятно, если учитывать, что в 1424–1426 гг. Черкасские и Каневские земли принадлежали, на правах ленного владения, отцу «служилых царевичей», хану Улуг Мухаммаду [32, c. 234–235].

Поддержка литовским князем Казимиром свергнутого Василия II позволяла тому поддерживать надежную связь со своими русскими и татарскими сторонниками, находившимися на землях Великого княжества Литовского. Именно этим обстоятельством может объясняться практически синхронный выход дружин коалиции русских князей под предводительством Василия Серпуховского и отрядов Касыма и Якуба к Вязьме осенью 1446 г. И те и другие двигались в одном направлении, в сторону Твери, где в это время находился двор Василия II Темного [28, c. 88; 9, c. 117].

Проблему определения этнической принадлежности «черкасских казаков» и локализации места их расположения необходимо рассматривать в контексте событий происходивших в это время на землях ордынско-литовского пограничья. По мнению В.В. Трепавлова и Р. Ревы возникновение днепровского казачества произошло во второй половине 50-х гг. XV в., после окончательного разгрома войск литовского князя Свидригайла и союзной ему орды Сеид-Ахмеда в 1455–1456 г. Как считают исследователи, часть татарских и русских воинов не присоединились к победителям, а превратились в вольных казаков с базами на Днепре и Дону [36, c. 55–56; 31, c. 721].

По нашему мнению, процесс формирования казачьих сообществ в среднем Поднепровье (районе Черкас) мог начаться несколько ранее. В 1430–1440-х гг. Улус Джучи окончательно распадается на несколько частей [37, c. 745]. На протяжении 1434–1437 г. в западной части Дешт-и-Кыпчака шло непрекращающееся военное противостояние между Улуг Мухаммадом, Кичи-Ахмедом и Сеид-Ахмедом. В это же время, после смерти Витовта в 1431 г. в Великом княжестве Литовском начинается гражданская война между князем Свидригайло, пользовавшемся поддержкой православной партии и его соперниками, поддерживаемыми Польшей.

Наибольшего ожесточения военные действия в Литве и Степи достигают к середине 30-х гг. XV в. 1 сентября 1435 г. армия мятежного литовского князя потерпела тяжелое поражение от войск Сегизмунда Кейстутовича на реке Свенте (у Вилкомира). По замечанию псковского летописца: «за много лет не бывало токого побоища в Литовскои земли» [9, c. 80].

Длительные военные действия на огромных пространствах Дешт-и-Кыпчака и в Великом княжестве Литовском не могли не породить значительного числа военных профессионалов, в силу определенных причин выброшенных из традиционной системы службы тому или иному феодалу, обеспечивавшему материальное благосостояние воина. Подобное положение заставляло изгоев сплачиваться и создавать воинские Братства. Таким образом, на наш взгляд, возникновение сообществ «черкасских» и «рязанских казаков» следует относить к 30–40-м гг. XV в. Именно к этому времени относятся первые упоминания об участии казачьих отрядов в боевых действиях, как на стороне русских княжеств (разгром царевича Мустафы под Рязанью зимой 1443/44 г.), так и на стороне ордынских аристократов (участие «людей из Черкас» в походах 1445 и 1446 г. хана Улуг Мухаммада и его сыновей Махмутека, Касыма и Якуба).

Военизированные консорции «ордынских казаков» сохранялись, по крайней мере, до конца XV в., что отмечается сведениями письменных источников. Так, по сообщению Софийской второй летописи и Разрядной книги Московского государства, в сентябре 1499 г.: «придоша татарове ордынские казаки и азовские под Козелеск» [19, c. 359, 379–380; 29, c. 60].

В XVI в. степные казачьи сообщества, по всей вероятности, влились в состав воинских контингентов Османской империи (Азов), Крымского ханства и Запорожской сечи.

Подводя итог, следует отметить следующее. С конца XIV до второй половины XV в. в лесостепной полосе русско-ордынского пограничья происходит сложение ряда феодальных образований «служилых татар» (улус Мансура-Кията, Яголдаева тьма, владения Бердедата Кудаитовича и братьев Касыма и Якуба Мехметовичей), находившихся в вассальных отношениях с властями Великого княжества Литовского и Московского княжества, а также независимых военных сообществ (т.н. «казаков»), не входивших в политические системы вышеуказанных государств. Располагавшиеся в зоне интенсивных этно-культурных контактов, данные образования носили полиэтничный характер, включая в свой состав как тюркоязычный, так и южнорусский этнические элементы.

Соответственно, культура «татарских княжений» и казачьих сообществ также носила синкретичный характер, с постепенным преобладанием русской православной культурно-бытовой матрицы, в ее народном варианте.

Сведения об авторе:

Леонид Вячеславович Воротынцев – аспирант исторического факультета Елецкого Государственного университета им. И.А. Бунина (399770, ул. Коммунаров, д. 28, Елец, Российская Федерация). E-mail: leonrus1245@mail.ru

Поступила 28.12.2017

Принята к публикации 01.03.2018

Опубликована 29.03.2018

**************************

А теперь несколько слов в качестве комментария к данной работе.

Амурский казак Анатолий Павлович Брагин, который прислал вышеприведённую работу аспиранта Л.В. Воротынцева на имя лидера ВОЦ и гл. редактора сайта ВОЦ А. Дзиковицкого, одновременно написал следующее:

«Благодарю Вас за весьма убедительные статьи о казачьих предках с привлечением большого фактического материала. Я никогда не сомневался в тюркоязычности наших предков, так как ещё мой дед свободно говорил по-татарски. Несогласие же Ваших противников-казаков объясняется довольно просто: все современные тюркоязычные народы, в отличие от казаков, не являются европеоидами нордического типа, а представляют собой либо чистых монголоидов (узбеки, каракалпаки, киргизы, якуты), либо гибридов европеоидов с древним неандертальским населением Ближнего Востока. Вот казаки и не хотят объединять себя с этими…».

А от себя я, А. Дзиковицкий, вот что скажу относительно работы аспиранта, которая, видимо, является работой, написанной перед получением степени кандидата исторических наук. Г-ну Воротынцеву большое спасибо за то, что он не повторяет тех глупостей сторонников «беглохолопской» теории происхождения, согласно которым казаки – это потомки беглецов с Руси.

Однако учёному-историку, относя «возникновение» казаков к 1430-м годам, следовало знать хотя бы три следующих момента:

  1. Крупнейший русский историк Н.М. Карамзин, говоря о древности казаков, заявлял: «Откуда произошло казачество, точно не известно, но оно во всяком случае древнее Батыева нашествия в 1237 году. Рыцари эти жили общинами, не признавая над собой власти ни поляков, ни русских, ни татар» .
  2. В Поросье и Посулье, о втором из которых автор упоминает в своей работе, уже в начале XI века появились поселения тюркоязычных кочевников, получивших затем имя чёрных клобуков и черкасов.
  3. Известный донской историк Е.П. Савельев утверждал, ссылаясь на древние источники на разных языках, что казачество «под тем или другим именем» существовало за много веков до Рождества Христова.

«Под тем или другим именем» известны сменявшие друг друга в период с VII века до н.э. и вплоть до XI века н.э. разные обитатели Дикого поля – киммерийцы, скифы, сарматы, хазары, печенеги, половцы и другие тюркоязычные народы, что говорит об их родстве между собою. Это и были далёкие предки казаков. И всё это – задолго до 1430-х годов!

Так что плюс работы – в отказе от «беглохолопской теории» и огромнейший минус – в нежелании видеть глубокую древность истории Казачьего Народа.

Поделиться...
  •  
  • 6
  • 38
  •  
  •  
  •  
  • 52
  •  
  •  
  •  
  •