«РАСКАЗАЧИВАНИЕ» КАЗАКОВ

Казачий трагический век

«РАСКАЗАЧИВАНИЕ» КАЗАКОВ

 

С казачеством нужно покончить… Советская власть должна

поставить в порядок дня политику репрессий по отношению к казачеству,

политику экономического и, как подсобного ему, красного террора.

Г.И. Петровский,

в 1918 г. подручный Свердлова на Урале

 

Определить людские потери и общее количество репрессированных среди казаков – дело невозможное, ибо казаки в СССР не считались ни народом, ни этнической группой, поэтому в документах отдельно не учитывались. Можно только констатировать тот факт, что, начав свою политику с “расказачивания” в 1919 году и периодически давая послабления, советская власть с каждой репрессивной кампанией настойчиво била по казакам. Результат очень хорошо характеризует история с приездом на Дон вышедшего из лагеря в 1955-м году Павла Кудинова, бывшего руководителя Вёшенского восстания, когда он не смог найти ни одного родственника или хотя бы знакомого.

*  *  *

В 1920-х годах численность и удельный вес казачества в России были по-прежнему значительны. Сказалась, конечно, и объявленная в начале 1920-х годов советским руководством амнистия всем эмигрировавшим рядовым участникам белого движения, в ходе которой на Родину вернулось примерно 23 тысячи одних только донских казаков (Скорик А.П.).

Ещё при царе-батюшке – согласно традиционным представлениям эволюционной этнографии – казаки вначале должны были слиться в единую целостность с прочим населением империи (вследствие постепенного, но неминуемого межсословного уравнивания в правах), а потом и вовсе исчезнуть (вследствие нарушения связи этноса с ландшафтом). Советская власть лишь ускорила этот процесс.

Советская власть считала, что казачество должно расказачиться. И об этом откровенно говорил М.И. Калинин на Первом Съезде трудового казачества в феврале 1920 года. Он вынужден был признать (ведь перед ним сидели люди, знавшие правду), что до революции «…По существу казачество никакими преимуществами и привилегиями от старого царского правительства не пользовалось… […] Это была наиболее задавленная воинскими нарядами крестьянская масса. […] Многие казаки думают, – продолжал Калинин, что советская власть, появившись на Дону, сейчас же должна приступить к коммунистическому строительству, то есть, по их мнению, ломать и коверкать весь казачий быт и превращать в коммунистический рай их области, или, как говорят, расказачивать».

Калинин разъяснил, а точнее, по современному выражению, “навешал лапши на уши” слушателям: «Конечно, советская власть нравственно обязана расказачивать казачество, и она будет расказачивать, но в каком отношении? Расказачивать – это не значит снимать или срезать красные лампасы с брюк, обыкновенное украшение, которое привыкло носить всё казачье население. Расказачивание состоит не в этом, а в том, чтобы в казачьих областях были проведены железные дороги, чтобы казацкая женщина поднялась на более высокий уровень культурного развития, чтобы с казачьего населения были сняты особые воинские повинности, которые тяготели над ним раньше, чтобы казаки несли такую же воинскую повинность, какую несёт и весь русский народ. Если вы только вникните, в чём состоит сущность этого расказачивания, то вы увидите, что оно не должно идти вразрез с интересами казачьего населения, а должно им только приветствоваться».

Если сопоставить слова Троцкого, сказанные им о казачестве в конце 1917 года, со словами Калинина на Съезде трудового казачества, то окажется, за два с лишним года политические деятели, от которых зависела судьба казачества, так и не поняли, что оно представляет собой своеобразную этносоциальную группу, имевшую свою историю, экономику, культуру. Нет, считали они, это всего лишь “некультурный слой населения”.

Политика расказачивания получила на Съезде своё логическое завершение. Репрессивные военные меры, нанёсшие казачеству сокрушительные, смертельные удары, завершились мерами административными. Казачьи территории исчезли с карты страны… (Щёлоков О.).

Усиление державнических принципов управления в советский период завершило начатый Петром I процесс, превратив Дон (как и другие казачьи территории) в заурядную провинцию большевистской империи, чему способствовало также перенесение административного центра Дона из Новочеркасска в Ростов-на-Дону и насильственная ликвидация культурной полифонии Дона. Один из эмигрантов, Н.М. Мельников, написал в 1927 году: «…советская власть уничтожила всё, чем жило казачество и что ему дорого: отняла самоуправление, упразднила войсковой Круг и выборного атамана, пытается уничтожить самое имя казака, казачью семью, быт, религию, искромсала казачьи земли, поработила личность, задавила свободу».

Насаждение единой социалистической культуры закрепляло имперскую форму властных отношений. Культура же, ориентированная на власть, а не на гражданское общество, становится по сути антикультурой, оборачивается против человека, нивелирует не только этническое и региональное своеобразие, но и человеческую личность, нацеливая её на воспроизводство таких же, как она, “винтиков государственной иерархии”.

Особенностью “расказачивания” явился террор и тотальное уничтожение казачества как отдельного общественного слоя в составе населения “рабоче-крестьянского государства”, начавшиеся даже не после Гражданской войны, а во время неё. Отправной точкой официального начала “расказачивания” стала директива, содержавшаяся в циркулярном письме от 24 января 1919 года, подписанном Я.М. Свердловым. Помимо массовых расстрелов были организованы продотряды, отнимавшие продукты, станицы переименовывались в сёла, и даже слово “казак” оказалось под официальным запретом. Директива Свердлова дополнялась и развивалась разного рода постановлениями центральных и местных органов власти большевиков. Но, конечно, в полной мере террор мог проводиться только на занятых большевиками территориях, которые по окончании Гражданской войны стали бескрайними и повсеместными.

В мирное время расказачивание продолжалось. После Гражданской войны началось внедрение советского строя путём кровавого террора, с провокационными доносами, бессудными расстрелами, организованными голодоморами, ссылками в концлагеря, с выселением старых и малых на далёкий Север. После трёхлетней неравной борьбы границы казачьих Областей были поделены между новыми административно-территориальными образованиями, а их казачье население подвергнуто общему террору с целью полного уничтожения. Эти меры имели основной целью или смирить непокорных, или уничтожить их физически.

Время от Гражданской войны до начала 2-й Мировой чётко делится на два этапа геноцида. Первый этап – карательный – характеризуется бессудными расстрелами, когда казачество уничтожалось физически. В этот период отрядами красноармейцев выселялись и расстреливались целые станицы, а в уничтоженные казацкие селения переселялись жители великорусских и малоросских губерний.

Согласно линии партии большевиков на расказачивание, государственная перепись 1926 года не предусматривала выделения признака казачества, однако Северо-Кавказский исполнительный комитет принял решение учитывать их не как народ, а как бывшее сословие. Это решение было опротестовано ЦСУ СССР, но затем поддержано ЦИК СССР. При этом этническая принадлежность и принадлежность к казачеству чётко различались. И, раздробив казаков по разным народам, оказалось, что больше всего среди них было записано русскими, чуть меньше – украинцами, но были и другие национальности. В соответствии с данными переписи доля казаков (как бывшего сословия) в общей численности населения Дона составляла около 20%, что более чем в два раза меньше доли казаков в донском населении 1916 года (42,3%).

Второй этап геноцида – “голодомор”. Принудительные реквизиции хлеба, так называемые хлебозаготовки с “чёрными досками”, обобществление земли, сельхозинвентаря и лошадей привели к самому чудовищному голоду за всю историю казачества с древнейших времён.

*  *  *

Расказачивание положило начало истреблению не только станичных казаков, но и казачьей интеллигенции, сначала военной, потом гуманитарной, а вскоре – технической. Её остатки влились в ряды “рабоче-крестьянской интеллигенции”. Точно так же, как донской казак из стража и кормильца превратился в колхозника и фольклорного чудака, в один из символов “новой исторической общности людей”, точно так же и казачья интеллигенция из мозга казачьего сообщества превратилась в винтик системы, каждый из которых мало что значит сам по себе.

Геноцид двух первых этапов не только под корень уничтожил сохранявшиеся в Российской империи остатки древнего казачьего жизненного уклада, быта, самоуправления и так далее, не только сократил казачий народ более, чем наполовину, но и имел своим следствием резкое изменение антропологического облика (фенотипа) “советских казаков”. Если до Гражданской войны появлявшиеся на улицах российских городов всадники конных казачьих патрулей сразу же бросались в глаза обывателям “каким-то совершенно нерусским обликом”, что вполне понятно, то последовавшее этническое смешение выживших казаков в корне изменило ситуацию. Чистокровные казачьи потомки, имеющие обоих родителей из казаков, стали после геноцида не правилом, а исключением. Внешне (и генетически) это выразилось в ещё большем, чем ранее, “обрусении” казаков “советского времени”. Но проявилось это, естественно, не сразу.

Незавидная судьба постигла и вернувшихся сравнительно недавно из Турции казаков-некрасовцев. На Кубани, в станице Прочноокопской, где они жили, после 1920 года реэмигранты попали под давление большевистской политики и были частью уничтожены, а частью стали влачить жалкое существование на Новонекрасовском хуторе. К началу Великой Отечественной войны эта группа уже почти не существовала как казацкая этническая общность.

*  *  *

Для успешного расказачивания казаков следовало сломить морально и ассимилировать. Согласно этой политике в 1920 году на Кубани было арестовано 6 тысяч станичных атаманов, членов станичных правлений, офицеров, войсковых чиновников. Их отправили в Холмогоры и всех перебили. На Тереке объявили “контрреволюционными” и репрессировали 1,5 тысячи семей. Приехав в Екатеринодар, Троцкий реализовал ещё один из своих чудовищных замыслов: каким бы невероятным это ни казалось, он начал эксперимент по “социализации” женщин. Составлялись списки казачьих семей офицеров, чиновников, купцов, просто богатых казаков, в которых девушки подлежали “социализации” (обобществлению). Красноармейцам, чекистам в качестве поощрения выдавались удостоверения, скольких девушек предъявитель может “социализировать”, то есть совокупиться с ними. Проводились и облавы с отловом молодых девиц для этой цели. Дальнейшего распространения “эксперимент” не получил, но сам факт такой кампании установлен, она была вполне официальной, в Краснодарском краевом архиве сохранились подлинники удостоверений на “социализацию”.

А монастыри на казачьих землях по приказу Троцкого были превращены в “коммуны”. Монахов под конвоем гоняли на работы, кормили вместе со скотом похлёбкой из буряка и брюквы. В Екатерино-Лебяженской пустыни 120 монахов попытались протестовать – их заперли в церкви и взорвали.

Уничтожались и красноказачьи лидеры, когда большевистское руководство сочло, что в них отпала нужда. В 1921 году был арестован и убит в Бутырках красный казак Ф.К. Миронов. Без суда, по тайному приказу. Документы по его делу сразу были изъяты и бесследно исчезли.

Большевики, став хозяевами страны, установили тотальный террор, что привело к восстаниям. В 1921 году по всему Югу России, Украине, Приуралью, Сибири развернулась “малая гражданская война”. На Правобережье Украины пытался вести борьбу атаман Юрко Тютюнник, создавший Казачью Повстанческую армию. На Левобережье и в Таврии действовал Махно. Были восстания на Дону в Усть-Медведицком, Хопёрском округах. На Кубани возникли “зелёные” отряды Пржевальского, Ухтомского, Назарова, Трубачёва, Юдина, Кривоносова, Дубины, Рендскова.

Но и в борьбе с повстанцами советская власть опять же использовала казаков – только перебрасывая их подальше от дома. Например, из пленных семиреченцев был сформирован полк и направлен в Башкирию, против мятежа Валидова. Назначенные в часть комиссары обращались с казаками жестоко, запрещали молиться, за малейшую провинность подвергали наказаниям. В апреле 1921 года полк под командованием Охранюка взбунтовался, перебил комиссаров. Однако у села Тогустемир был окружён превосходящими силами и в бою погиб полностью – казаки в плен не сдавались. Подавить восстания помогли не только военные действия, но и засуха, неурожай и голод, охвативший области от Украины до Поволжья. По Дону вдобавок прошла эпидемия чумы.

Кубани стихийные бедствия не коснулись и здесь “зелёные” противостояли советский власти дольше, чем в других местах. Василий Рябоконь с отрядом соратников держался в приазовских плавнях до осени 1924 года, заявляя большевикам: “Ваша суша, наша вода”. Но и такие очаги сопротивления рано или поздно ликвидировались. Расправа с пойманными повстанцами была однозначной, но больше погибало не самих “зелёных”, а мирного населения. Расстреливались семьи тех, кто ушёл в повстанческие отряды. В станицах и хуторах, с которыми эти отряды поддерживали связь, брали и убивали заложников.

*  *  *

В 1922 году на казачьи земли пришёл первый голод, который явился следствием недавней войны и хозяйственной разрухи. В результате казачество понесло огромные потери, а значительная его часть оказалась за пределами своей Родины.

Казаки первыми из народов России подверглись принудительному выселению из мест их традиционного проживания и единственными из всех народов России официально были обречены на физическое уничтожение. При этом идеологи нового режима никогда не жалели чёрной краски, чтобы создать отрицательный образ казака.

Протекавшие в казачьей среде объективные процессы исторического развития уже к началу XX века породили некоторые кризисные проявления в сословной организации казаков. Но они не оказали отрицательного эффекта на присутствовавшие в казачьей жизни элементы этнического характера. Политика же большевиков не только привела к полной ликвидации сословной организации, но и нанесла сокрушительный удар по тесно переплетённым с нею социально-этническим основам казачества. При этом проходившие в его среде активные этнические процессы были пресечены насильственными мерами.

После полного упразднения всех элементов сословной организации казачества политика советской власти трансформируется и приобретает характер скрытого расказачивания. Теперь целенаправленно ликвидировались все присущие казачеству признаки, характеризовавшие его как этнос (народ). А поскольку эти признаки невозможно было ликвидировать исключительно карательными мерами, начинали реализовываться рассчитанные на перспективу планы их постепенного изживания. Внешне же официальные власти пытались представить дело таким образом, будто бы всех этих особенностей этнического порядка вовсе не существует (В.П. Трут).

Казачье население переносило жесточайший террор, оно было обескровлено. В 1925 году советская власть амнистировала всех казаков-участников Гражданской войны с приглашением вернуться домой из-за границы – но в следующем году всех бывших белых казаков ночными арестами вывезли из станиц и жестоко убили. К 1926 году на Дону оставалось не более 45% прежнего казачьего населения, в других Войсках – до 25%, а в Уральском – лишь 10% (оно чуть ли не целиком снялось с места, пытаясь уйти от большевиков). По сути, был вырезан каждый второй. Было уничтожено и выброшено из страны много казаков старше 50 лет – хранителей традиций.

После этого наступило некоторое затишье. Но систематическое и как бы втихомолку, но по особому плану вылавливание и истребление уцелевших казаков продолжалось. Люди исчезали то тут, то там – каждую ночь. Советская власть, изображая “гражданский мир”, добивалась возвращения эмигрантов (дабы окончательно ликвидировать угрозу с их стороны). Первое время “возвращенцев” не трогали…

Расказачивание продолжалось, только теперь его видели в ассимиляции казаков, в полном растворении их в крестьянской массе, вплоть до исчезновения самого понятия. Был расформирован Казачий Отдел ВЦИК, а изо всех официальных документов исчезли указания на казачью принадлежность. Многочисленные этнические особенности казаков вообще игнорировались. При этом вопрос о том, чем же объяснялась такая живучесть особенностей внутренней жизни казачества спустя много лет после полной ликвидации их былой сословной организации и упразднения вытекавших из неё прав и обязанностей, как бы повисал в воздухе.

Что же касается основного содержания советской политики по отношению к этим особенностям, то о нём можно судить по партийно-государственным документам тех лет. Например, в постановлении Северо-Кавказского краевого исполкома “О работе Советов в бывших казачьих областях Северокавказского края” от 25 августа 1925 года и разработанном на его основе специальном циркуляре окружным исполкомам говорилось о необходимости всем партийным и советским органам проводить постоянную целенаправленную работу по устранению казачьих бытовых особенностей. В постановлении подчёркивалось, что «казак не должен видеть и здесь ни издевательства и насмешек, ни голых приказов и насилия […]. Исключая случаи, требующие применения немедленных административных мер, нельзя забывать, что переработка быта – дело культуры, что её единственное оружие здесь – только воспитание сознательности казачьих масс». Документ, как видим, весьма красноречиво свидетельствовал о том, какими методами велась работа среди казачества до середины 1920-х годов. Ну, а курс на изменение её форм и упор на “воспитание сознательности” нисколько не повлиял на сущность политики по отношению к казакам.

“Заигрывание” с казаками завершилось с окончанием НЭПа. Постепенно исчезали рискнувшие вернуться из эмиграции, остатки прежней интеллигенции и офицерства – все, кто, по мнению властей, ещё мог возглавить сопротивление. “Великий перелом” лишь довершил процесс расказачивания. Записанные в “советские крестьяне”, казаки, как мелкие, но всё ещё самостоятельные товаропроизводители, продолжали рассматриваться коммунистами как “последний эксплуататорский класс, ежедневно, ежечасно рождающий капитализм”. И, когда на рубеже 1920 – 1930-х годов Россия была “раскрестьянена”, то вместе с миллионами крестьян гибли и расказаченные казаки.

Репрессивный аппарат ГПУ-НКВД в те годы работал днём и ночью. Большевики реализовывали план очищения Присуда от его законных хозяев – казаков. Вот отрывок из высказывания эмигранта, бывшего командира Донского конного корпуса и члена Донского Войскового Круга генерал-лейтенанта Старикова, давшего оценку происходившего на Дону: «Большевики и вообще русские люди, попадающие в наши края, держат себя как завоеватели. Донское Войско разодрано на несколько частей и причислено к разным губерниям, уничтожено название станиц. Идёт решительное расказачивание. Могучим средством для этого служит комсомол. Из него готовят людей, не помнящих родства и могущих со временем стать самыми ярыми коммунистами и разрушителями всех основ казачества. Но большевики идут ещё дальше. Они хотят во что бы то ни стало развратить казачку и разрушить казачью семью и таким образом убить то начало, в котором выковывались казачьи традиции, казачьи идеалы, выковывалось то, что делало казака по рождению – казаком по духу, по идеям, казаком по разуму. Большевикам и этого мало. Они решили растворить казаков в неказачьей массе. Для этого они составили колонизационный план, по которому наводнят Дон, Кубань, Терек людьми с севера и, конечно, наиболее развращёнными и преданными коммунистической власти. Что же после этих мер станется с нашими особенностями духа, уклада, с нашей патриархальностью и, вообще, что станется с казачеством? Несомненно, оно будет убито, и убито навсегда».

Весной 1928 года советские газеты сообщили о раскрытии органами ОГПУ заговора “спецов” в Шахтинском районе Донбасса. Знаменитое “Шахтинское дело” открыло череду сталинских политических процессов. И нелишне тут будет указать на обстоятельство, обычно остающееся вне внимания исследователей. Город Шахты (до 1920 года Александровск-Грушевский) – один из центров угольной промышленности на территории Области Войска Донского. На его шахтах рабочими и специалистами нижнего и среднего звена трудились многие казаки, вынужденные оставить родные станицы. И вряд ли выбор места показательного процесса против “вредителей” был случаен! Вслед за репрессиями против инженеров началась зачистка шахт и предприятий от “неблагонадёжного” казачьего элемента. Казаков увольняли, лишали продовольственных карточек (что обрекало семьи многих на голодную смерть), арестовывали, высылали. Поднималась самая страшная волна расказачивания, окончательно накрывшая казачьи области юга России.

Казаков облагали повышенными сельхозналогами. Их не выдвигали на руководящие посты, не принимали в высшие учебные заведения. А на партийную, хозяйственную, педагогическую работу в казачьи районы назначались, как правило, представители “самой революционной нации” и прочие инородцы. Казаков не брали в авиацию, танковые, технические и другие “элитные” войска.

И любая погромная кампания в СССР в первую очередь прокатывалась по казакам. В конце 1920-х по всей стране развернулись очередные антирелигиозные гонения – и уж в казачьих областях они проводились с особым размахом. В Оренбуржье в 1929 году на Пасху комсомольцы закидывали камнями Крестный ход, подожгли одну из станиц, чтобы сорвать праздничную службу. На Кубани под Рождество закрыли вдруг церкви и устроили в них молодёжные вечеринки. Директор Старочеркасского музея Эфрон топил печи иконами Воскресенского собора. Начинавшееся раскулачивание тоже нацеливали так, чтобы покрепче ударило по казакам. Слово “казак” было изгнано из обихода, применялось только к прошлому – в ругательном, оскорбительном тоне. А называть казаком себя было слишком опасно. Это было бы открытым вызовом. И затравленные, затерроризированные люди предпочитали “забыть”, что они казаки. Смешаться с иногородними, крестьянами. Многие и без раскулачивания, сами уезжали на промышленные стройки, где никто не знал их происхождения. Подделывали документы. (В. Шамбаров).

В 1920 – 1930-х годах за хранение дедовской черкески, кинжала, старых фотографий можно было запросто лишиться жизни. Потому мало что сохранилось по станицам. Старики завещали хоронить себя со снимками близких на груди. А выжившие молчали долгие годы.

Даже когда в большевистской политике по отношению к казачеству намечалась некоторая либерализация, как это было в середине 1920-х и во второй половине 1930-х годов, вся общая направленность на ликвидацию этнических особенностей казаков оставалась прежней. Так, в решениях апрельского 1925 года Пленума ЦК РКП(б) говорилось о том, что общая линия партии в отношении деревни в условиях казачьей жизни должна проводиться с тщательным и постоянным учётом местных особенностей и традиций. Игнорирование «…особенностей казачьего быта и применение насильственных мер по борьбе с остатками казачьих традиций» признавалось недопустимым. В то же время, Пленум указал на необходимость классового подхода к казачеству и высказался против предложения о вынесении вопроса о казачестве на Всероссийский съезд Советов в мае 1925 года. Таким образом, признавая наличие “остатков казачьих традиций” и бытовых отличий казаков, большевистское руководство по-прежнему смотрело на казачество исключительно как на особого рода крестьянство. (В.П. Трут).

В Государственной библиотеке в Москве хранится книга некого “пролетарского историка” Н.Л. Янчевского со знаковым названием – “Разрушение легенды о казачестве”, изданная в 1931 году. После неё ничего более фундаментального о казаках в СССР не выходило. Согласно этому “историку”, в истории никогда и не было казаков, а был лишь какой-то сброд, “деклассированные элементы”, разбойники.

*  *  *

Новая волна (второй этап) геноцида началась с периодом коллективизации. С 1929 по 1936 годы под видом раскулачивания уничтожались остатки былых сохранившихся единоличных казачьих хозяйств, их владельцев расстреливали, отбирали всё имущество, насильно переселяли в необжитые районы Севера, Сибири, Средней Азии. Тысячи и тысячи казаков погибли от искусственного голода, не выдержав невыносимых условий существования на новых местах. В январе 1930 года вышло постановление “О ликвидации кулачества как класса в пределах Северо-Кавказского края”. В начале 1930-х годов было проведено раскулачивание казаков на Дону и их массовая депортация (около 300.000 человек) в Ставропольские и Сальские степи.

Казаков выгоняли из куреней зимой, без продуктов и одежды, обрекая на гибель по дороге в места ссылок. Власть готовилась к восстанию в казачьих областях. Более того, явно провоцировала его – массовое выступление позволило бы вновь открыто истреблять казаков. Но восставать, в общем-то, было уже некому – не имелось ни оружия, ни вождей. Хотя были, конечно, и примеры сопротивления, в том числе и вооружённого (например, массовые волнения в феврале 1930 года в сёлах и станицах Барашковское, Весёло-Вознесенское, Константиновская, Новый Егорлык, Ново-Манычское), а для подавления их на Кубани использовалась даже авиация; небольшие же группы казаков продолжали борьбу вплоть до прихода немцев в 1942 году. В целом по Северо-Кавказскому краю (97 районов Дона, Кубани и Ставрополья) “кулаки” и прочий “антисоветский элемент” (в большинстве своём казаки) были арестованы и высланы.

Казалось бы, могло наступить очередное “затишье”. Однако объявленный в конце 1930 года “новый подъём колхозного движения” закончился повсеместными выходами из колхозов и требованиями возврата имущества. Осенью 1932 года на Кубань был прислан корреспондент газеты “Правда” Ставский, “высветивший” сплошную “контрреволюцию”. Дескать, прежняя “белогвардейская Вандея” проводит “организованный саботаж”, в станицах живут отсидевшие свой срок белогвардейцы, и “местные власти не предпринимают никаких мер”. Вывод делался: «стрелять надо контрреволюционеров-вредителей». В Ростове, центре Северо-Кавказского края, вопли Ставского подхватила краевая газета “Молот”: «Предательство и измена в части сельских коммунистов позволили остаткам казачества, атаманщине и белогвардейщине нанести заметный удар». И тут же начались репрессии. Ростовское ГПУ выслало на Кубань 3 отряда особого назначения (и опять, как в Гражданскую, из латышей, мадьяр, китайцев!). Только в одной Тихорецкой было арестовано и расстреляно 600 стариков – причём публично, 3 дня подряд в 12 часов на главную площадь выводили по 200 человек и косили из пулемёта. (В. Шамбаров).

Дополнительно к физическому геноциду казаков большевики добавили геноцид духовный. На Кубани в 1932 году казаков добили “культурно”: все школьные учебники на балачке (кубанском казачьем языке) были уничтожены, а учителя частью расстреляны, частью осуждёны, сосланы. Так большевизм ставил точку на казачьем народе древних запорожских черкасов…

*  *  *

Как писал исследователь истории казаков А.П. Скорик, увязывая теорию и практику, Северо-Кавказский крайком ВКП(б) уже в начале 1930 года распустил колхоз в кубанской станице Екатериновской на том основании, что он состоял почти исключительно из “кулаков” и “зажиточных”, «социально-политическая физиономия [которых] – это казачья часть: всякого рода атаманы, палачи, вредители и так далее».

На протяжении последующих лет уверенность властей в том, что “кулаки” (в том числе из казачьих сообществ) пытаются устроиться в колхозы с целью “вредительства”, только крепла. Представители районного руководства Суворовского района Северо-Кавказского края рассказывали на II пленуме крайкома ВКП(б) в 1934 году, что местные казаки-белогвардейцы всячески стремятся “пробраться” в колхозы и зачастую им это удаётся: ведь «это люди, которые во много раз умнее [местных руководителей,] хоть они и белогвардейцы». Один из выступавших большевиков-недоумков поведал собравшимся, что в ряде колхозов этим казакам (среди них был бывший заведующий интендантством генерала А.Г. Шкуро) удалось устроиться на пасеки, «и там их наши пчёлы не жалят» (у колхозных пчёл “притупилась классовая бдительность”!).

Поскольку большевики были твёрдо уверены в неисправимой враждебности “бывших белогвардейцев” (казаков), то, с их точки зрения, этих людей необходимо было как можно скорее устранить из деревни. Именно на них падали подозрения, когда в коллективных хозяйствах случались какие-либо чрезвычайные происшествия. Однако в данное время репрессиям подвергались и многие донские, терские, кубанские казаки, которые не воевали на стороне белых в годы Гражданской войны (или не принимали активного участия в боях). Они превращались в объекты деятельности советского репрессивно-карательного аппарата просто потому, что принадлежали к казачьим сообществам.

Гонения на казаков как таковых, возрождавшие мрачные реалии Гражданской войны, стали апогеем антиказачьих мероприятий, осуществлявшихся в период “колхозного строительства” карательно-репрессивными органами, местным руководством и активистами на Юге России. В период коллективизации казаки на Дону, Кубани и Тереке изгонялись из состава местного руководства или не принимались в коллективные хозяйства на том основании, что они принадлежали к казачьим сообществам, а не к числу иногородних.

*  *  *

Волна расказачивания начала 1930-х годов прокатилась не только по казачьим землям. Затронула напрямую она и тех казаков, что вынужденно покинули свои станицы, спасаясь от репрессий. Было решено нанести удар в столице, где к тому времени оказалось довольно много вынужденных переселенцев из казачьих областей. Задача ставилась ликвидировать не просто бывших противников и возможных свидетелей массового террора – уничтожались наиболее грамотные и авторитетные в казачьей среде.

Осенью 1930 года в Москве прошли массовые аресты казаков, проходивших по сфабрикованному органами ГПУ делу о так называемом “Казачьем блоке”. Всего было осуждёно 79 человек. Как гласило обвинительное заключение, «в августе-ноябре 1930 года Особым отделом ОГПУ была раскрыта и ликвидирована существовавшая в Москве казачья контрреволюционная группировка, состоявшая в большинстве своём из видных казачьих контрреволюционных деятелей и белых офицеров, бежавших в своё время за границу и возвратившихся в СССР…».

По делу был расстрелян 8 апреля 1931 года 31 человек – в том числе бывший оренбургский атаман генерал-майор Н.С. Анисимов, член Кубанской Рады и Правительства П.М. Каплин, известные белые генералы А.С. Секретёв, Ю.К. Гравицкий, И.А. Николаев, Е.И. Зеленин, члены Донского Войскового Круга Мамонов, Чипликов, Медведев, Давыдов… Остальных ждали лагеря, членов их семей – высылка…

Позднее, во время войны 1941 – 1945 годов в Краснодаре были обнаружены специальные комнаты и приспособления, при помощи которых казни были поставлены большевиками буквально “на поток” (здания не успели взорвать – помешал инженер станции, убитый за это чекистами). Эти комнаты были открыты для публичного осмотра. Вот описание из книги Н. Палибина: «…после объявления осуждённому приговора ему указывали на небольшой коридорчик, через который была видна светлая комната с окнами без решеток. Там стоял стол с письменными принадлежностями. Чекист разъяснял осуждённому, что тот может пройти к столу и написать письмо, или просто посидеть и подумать наедине… Человек вступал в коридор, пол под ним проваливался, и он падал в бездну, на дне которой была мясорубка. Она дробила, ломала и резала его на куски, и вода выносила остатки в Кубань…». Это лишь немногие из многочисленных свидетельств геноцида казачьего народа.

*  *  *

В период коллективизации по Кубани и Дону ударили не только голодом, но выселениями целых станиц. Казаки выдавливались со своих земель любыми способами – от административных (выселение казаков Амура и Уссури из пограничной полосы) до создания нестерпимых условий жизни, когда люди вынуждены были бежать куда глаза глядят, опасаясь ареста.

Во время большевистских репрессий через бесчисленные лагеря и ссылки прошли сотни тысяч и даже миллионы людей. Но были и как бы специализированные лагеря, где преимущественно содержались казаки. Таким, к примеру, являлся спецпосёлок Островки, который был расположен в 10 километрах от станции Емца Северной железной дороги. До 1931 года он был известен как “Десятый квартал Емцевского лесопункта Северного Белтранслеса”, а с этого года стал местом ссылки для казачьих семей. Летом от просёлка до станции можно было добраться только пешком или на лошади по тропинке, проложенной среди болот. Лесной материал, заготовленный летом, вывозили зимой, когда болота замерзали. Вначале спецпосёлок Островки состоял из двенадцати рубленых бараков, где размещались и переселенцы, и администрация. Первый этап казачьих семей в 960 человек (313 мужчин, 647 женщин и детей) прибыл из пересыльного лагеря в 1931 году. Сразу же после прибытия поселенцы должны были приступить к работе по заготовке экспортного дерева и одновременно строить новые бараки. Мужчины и женщины работали каждый день без выходных, а детей привлекали к работе только летом. Кормили из общего котла, летом – супом из солёной рыбы, а зимой – тем же супом, заправленным растительным маслом с добавлением солёных помидоров. Хлеб очень плохого качества выдавался на руки. Был случай, когда две недели не выдавали продуктов, а работать всё же заставляли. Тогда питались листьями с деревьев, грибами и ягодами. Не работавшие бессильные старики и дети бродили по лесу, разыскивая и собирая всё съедобное. Однако ходить в лес можно было только с разрешения коменданта, а самовольная отлучка наказывалась карцером.

В феврале 1933 года начались аресты поселенцев и высылка их по тюрьмам городов Плесецка и Архангельска. Через некоторое время арестованные женщины возвратились в спецпосёлок Островки, а мужчин разослали по дальним концлагерям и больше их уже никто не видел. Через год, в результате арестов и смертности, осталось не больше ста человек казаков, и посёлок пополнили новыми этапами ссыльных с Украины.

Все ссыльные проходили через большой пересыльный лагерь Макариха. Он находился недалеко от города Котлас бывшей Вятской губернии, при слиянии рек Сухоны, Юги и Вычегды, переходящих в широкую Северную Двину. Кругом Макарихи на 800 километров – заросли непроходимой тайги. Условия жизни на голодном пайке для ссыльных были ужасны, особенно зимой, когда мороз доходил до 50 градусов. В это время на потолке бараков собиралась обильная влага, падавшая в виде постоянного дождя, так что их обитатели дни и ночи оставались в мокрой одежде и обуви. Из-за этого люди в огромном числе болели и умирали, особенно дети. Между годами 1930 и 1932 на детском кладбище выросло до 4 тысяч могил. За это время через лагерь Макариха прошло к местам ссылки не меньше 50 тысяч душ казачьих семей. Из них 28 барж отправлено вверх по реке Вычегда в Коми-Зырянскую республику, а остальные в спецпосёлок Островки или вниз по Северной Двине ближе к Архангельску.

Побег был связан с непреодолимыми трудностями, особенно потому, что в поимке беглецов участвовали местные жители, получавшие за каждого пойманного денежную награду. Но казаки и казачки всё же иногда умудрялись уйти вниз по течению рек.

*  *  *

Большевики, расказачивая остававшихся на месте казаков и загоняя их в колхозы, стремились нивелировать этот народ, растворив его остатки в массе иногордних “строителей светлого коммунистического будущего”. Наблюдая за происходившими изменениями в казачьей среде, советские аналитики обычно фиксировали социально-экономические изменения, не принимая во внимание сферы самосознания, коллективной психологии и прочее. Казаки-колхозники, действительно, в социально-экономическом плане представляли собой едва ли не полный аналог колхозникам-иногородним. Но, как показали последующие события, многие донские, кубанские, терские казаки, вошедшие в колхозы и уже не выделявшиеся в массе рядовых колхозников занятиями, размерами хозяйств, уровнем жизни, тем не менее продолжали сознавать свою принадлежность к казачеству, свою особость от иногородних.

Александр Дзиковицкий,

Всеказачий Общественный Центр

 

На картинке: этапы потерь Донского Казачьего Присуда.

Серым цветом обозначены земли, утерянные в конце XVI – начале XVII веков (“наступление Бориса Годунова”); бледно-серым (почти белым) – земли, отнятые Петром I по так называемым “урезам”; светло-серым обозначены отторжения, произведённые большевиками в 1920 году.

Тёмным цветом (почти чёрным) обозначена территория, составившая в СССР, а позднее в РФ новую административно-территориальную единицу – Ростовскую область. При этом столица донских казаков Новочеркасск потеряла статус административного центра.

Поделиться...
  •  
  • 33
  •  
  •  
  •  
  • 86
  •  
  •  
  •  
  •  
  •  
  •  
  •